Да только в тот вечер, когда пара якобы покинула поселок, я видела всех троих: сначала Анфиса и Дима появились — без спешки, вещей, чемоданов. Закупились у меня, взяли по привычке вафли и лимонад. Обмолвились, что путь держат на карьер встречать закат. А то я и смотрю: пикниковая корзина виднеется на заднем сиденье, под стеклом плед в клеточку. Поехали на отцовской машине. Зуб даю, и в мыслях у них не было сматываться из поселка в тот вечер.

А как только темнеть начало — у палатки нарисовался Денис. Все крутился вокруг да около, разнюхивал информацию. Говорит: «Нет их давно, отцу машина нужна, волнуется». Ну я с дуру и сдала голубков с потрохами, сказала, что на карьере они, пикникуют. Тут он и дал по газам на своей иномарке, а я стала палатку закрывать. Не успела кассу закрыть, как сосед — возьмись из ниоткуда. Пузырь притащил и умоляет: «Жена из дому погнала, давай в ларьке разопьем». Пустила на свою голову, пригубили, а когда в глазах поплыло — стала его выпроваживать. Палатку кое-как заперла, и вдруг слышу визг тормозов, за ним негромкий шлепок и жалобный скулеж соседа. Побежала на помощь, глядь, а водителем оказался Денис. Высунулся из отцовской машины, ругается, матерится, а на помощь к соседу не выходит. Тут уж я на него набросилась: что ж он не человек, что ли, хоть и понятно, что стукнул не сильно, но неужели помочь встать нельзя? И то ли наваждение, то ли взаправду было: заглянула в окно, а вся футболка у него в крови.

Потом пару дней ни от Голицыных ни от Анфисы ни слуху ни духу, а позже поползла молва: молодые уехали, от отца с братом отреклись. Может, так все и было. Если действительно уехали подобру-поздорову, то и слава богу. Но если нет, то что-то ужасное произошло с голубками в ту ночь.

— А где Анфиса проживала?

— Так в доме дальних родственников. Ухаживала за старичками, пока те живы были, держала хозяйство. А как пенсионеров не стало — они друг за другом, с разницей в месяц, на тот свет отправились, — объявились все, кому они при жизни не были нужны. Со всех концов страны загребущие лапы потянулись: внуки, племянники, даже воскресший сын с поддельными документами от несуществующего первого брака. Анфиса в то время все больше у Голицыных ночевала, хотя кров кто только ей не предлагал в поселке.

— Баб Нин, а дом стоит еще?

— Конечно! Родственники разжились, пристройку из кирпича сделали, на первом этаже строительный магазин открыли.

— «Усадьба», что ли?

— Она!

Слова бабы Нины так и роятся в уме, пока я плетусь в СНТ по сугробам: ее версию я считаю неопровержимой. Аксиома, иначе не скажешь! Но как заставить остальных обратить внимание на факты? Быт селян устроен таким образом, что пока беда не постучится в двери, они будут делать вид, что ничего не происходит. «Моя хата с краю — ничего не знаю» — не поговорка, а инструкция по выживанию в наших окрестностях.

По пути домой набираю номер Седова, чтобы поздравить с наступающим, но вместо этого погружаюсь в детали расследования.

— Нет тела — нет дела, — выдыхает в трубку полковник. — Хватит чужие могилы ворошить. Свою бы голову берегла, дуреха! Я Анфису не знал, но наслышан. Поступил на службу в девяносто шестом, и мне сразу же передали архивные дела для разбора. Среди них было и ее ходатайство — целая папка. Она билась за выделение пустующего служебного помещения под школьный театр. Все инстанции прошла: собрала подписи жителей, составила смету на ремонт, даже техзаключение о состоянии электропроводки приложила. Бумаги были оформлены безупречно, но начальство велело замять прошение, да к тому же и след активистки к тому времени простыл. Все, Вера, с наступающим. Учись хорошо, зубри свой английский. Сплавлю вас всех за рубеж и чтоб глаза мои больше не видели.

Хоть картина и вырисовывается сама собой, а ее ужас очевиден, Седов все равно прав: слишком много времени прошло. Любые мои попытки приплести Голицына-старшего к делу об исчезновении брата и его возлюбленной обернутся против меня же самой. Его люди сотрут меня в порошок, и поминай как звали. Но все же: Анфиса, Дмитрий… а сколько еще безымянных судеб исковеркал Денис?

Добираюсь до дома, натягиваю на лицо улыбку, подкрашиваю глаза и принимаю волевое решение оставить тяжелые думы за порогом. Не хочу, чтобы что-то омрачило скучный и спокойный праздник, о котором так грезит Август. Он встречает меня в коридоре, обнимает, а я машинально проверяю засовы на дверях. Надеюсь, никто не ворвется сегодня в нашу обитель.

Настя под руку с Лёлей и в компании родителей прибывают на дачу за пару часов до боя курантов. Лёля тайком подсовывает под елку подарки для Юлика, а Настя вытаскивает из рюкзака коробку дорогущего французского шоколада, чтобы отвлечь любознательного непоседу. И у нее получается: не успевает лакомство приземлиться на стол — Август с Юликом выхватывают презент и вступают в сражение. Настя же одаривает меня фирменным взглядом: «Ладно, я умываю руки, сама разбирайся» — и идет на кухню за шампанским. Со мной Настя всегда холодно-вежлива, однако мне кажется, что с каждой новой встречей в ее глазах плещется все меньше ревности. Она видит, как Август поправляет спадающий с моего плеча пуловер, как его рука находит мою под столом, и отводит взгляд. Такое терпение требует особой силы, и мы с Августом, не сговариваясь, стараемся не выставлять нашу близость на показ. Я не знаю, есть ли что-то более трудное, чем заставить себя отпустить того, кого любишь. Настя это сделала, и ее поступок достоин уважения.

Про дружбу говорить рано, но мне вполне достаточно перемирия, построенного на противостоянии общему врагу.

За десять секунд до наступления Нового года мы замираем с фужерами в руках. Одного хрустального бокала в комплекте не хватает, и я на мгновение переношусь в тот день, когда узнала, откуда берет начало первородное зло. Гоню прочь мрачные мысли, чтобы, не дай бог, не перетащить эту тяжесть в Новый год. Август стоит позади, его руки обвивают мою талию, подбородок касается макушки. Я чувствую его тепло и мерный стук сердца, хочу, чтобы эти ощущения сопровождали меня по жизни.

Когда часы бьют полночь, он мягко разворачивает меня к себе. Весь шум — крики «ура», звон бокалов, музыка — становится фоном. В его глазах я вижу свет гирлянд, свое отражение и призрак возможного совместного счастья. Но между настоящим мигом и видением из будущего я ощущаю немыслимую дистанцию: прекрасное кажется слишком далеким. Я обнимаю Августа, притягиваю его поближе и загадываю желание: «Что бы ни стряслось, пусть мы всегда будем в силах найти дорогу друг к другу».

Взгляд Августа медленно скользит по мне, он не спеша наклоняется. Его губы сначала легко касаются моей переносицы: это едва ощутимое прикосновение заставляет меня трепетать. А затем он целует меня. Давление нарастает, меня пьянит чуть сладковатый вкус шампанского и затяжное погружение в пучину эмоций. Рука мягко скользит по моей щеке к затылку, слегка придерживает непослушные пряди. Поцелуи с Августом — мои самые любимые мгновения, они обладают свойством растягивать интервалы. Когда мы не вместе, я только и делаю, что подмечаю: жизнь утекает сквозь пальцы. Но стоит Августу показаться в поле зрения, как меняются законы восприятия времени. Мы переносимся в солнечное лето, когда длительность измерялась не часами, а насыщенностью впечатлений.

Когда он отрывается от меня, шум зимнего праздника с новой силой бьет по перепонкам. Мы набрасываем куртки, обматываемся шарфами и выскакиваем во двор: мальчишки затевают обстрел снежками, мы с Настей и Лёлей отбиваемся. Пальцы немеют от холода, мороз щиплет щеки, а глаза слезятся, но мне все равно: на губах теплится вкус жаркого лета.

Зима в этом году рано сдает позиции, уступая место сырой, бурлящей жизнью весне. Никогда не видела, чтобы снег сходил так рано: начало марта на дворе! По случаю оттепели и не самой мерзкой погоды, я выпросила у Августа право выбирать место для свидания в Международный женский день. С боем — наверняка заранее готовил мне сюрприз, а я испортила его мажорные планы, — но он согласился.