Электричка выплевывает меня под полуденное майское солнце на платформу с названием «Крапуново». Воздух уже напоен сладостью цветущих лип, а асфальт делится накопленным за утро теплом. Мне не нужно сворачивать с тропинки — она приведет меня прямиком к кирпичному бараку магазина «Девятый». Как маяк, ночной свет которого манит уставших путников, он пристроился в двухстах метрах от выхода со станции. В это время дня у входа, как всегда, пустынно — местные любители покуролесить повылезают только после захода солнца. Я толкаю тяжелую дверь, та приветственно бьет в колокольчик.

— О, Вера! Давненько не виделись! — несменная продавщица тетя Люда озаряет унылую лавку сияющей улыбкой. — Теперь, небось, только в «Азбуке вкуса» закупаетесь со своим городским мальчишкой?

Я улыбаюсь, не могу отрицать: с тех пор как Август впервые привез мне сыр из упомянутого гастрономического бутика, я регулярно наведываюсь туда, как только удается раздобыть денег: взяла первоклашек на репетиторство и уже неплохо поднатаскала их по программе.

— Ну вы же знаете, что мое сердце навсегда отдано пышкам с красными ценниками? Упакуете мне пару штук?

Кассирша умиляется, поправляет ободок на голове и принимается набирать в пакет самые симпатичные булочки.

— Теть Люд, мне тут одно старое фото попалось…

Я открываю галерею в телефоне, нахожу снимок, некогда сделанный Анфисой, а затем бережно оцифрованный мной, и увеличиваю его так, чтобы в кадре остались лишь фасад здания и старая вывеска. Лица скрываю.

— Вот это, кажется, ваш «Девятый»? — протягиваю ей телефон, а сама слежу за реакцией. — Как магазин поживал раньше, в девяностые?

Она наклоняется, щурится, приближает кадр сильнее.

— В девяно-о-о-стых, скажешь, тоже! — тянет она. — Я-то в двухтысячных сюда пришла трудиться и сразу цивилизацию навела. А то до меня народ шарахался от этого места как от огня. Сотрудники бывшие — так вообще менялись, как перчатки! Не магазин, а проходной двор, честное слово. Чего только не выдумывали, лишь бы свинтить пораньше со смены. Главной страшилкой у них была, не поверишь, грузовая машина! Одну фуру, что днем приезжала, еще как-то терпели, разгружали. А вот вторую, ночную, видите ли, призрак водил. За рулем мужик с инвалидностью — немой. От него, естественно, ни «здравствуйте», ни «до свидания» не дождешься: подъедет в потемках вплотную к бойлерной, откроет своим ключом — второй был только у хозяина — и копошится там, пока работу не выполнит.

Она хмыкает, будто разоблачает детскую ложь.

— Котельная, — пускается она в разъяснения, заметив, как взмывают вверх мои брови, — являлась ничем иным, как сердцем магазина. Там чан отопительный, щитки электрические, все трубы. Чтобы зимой не замерзнуть и чтобы всегда был свет, нужно поддерживать топливо: солярку заливать, мазут. Это сейчас у всех газгольдеры зарыты, а в те лихие годы топили чем попало и возили все это по-дешевке, в обход бумажек. Ночью, тишком. Ничего сверхъестественного. А раздули-то!

Я ухмыляюсь. Ну и харизматичная же тетя Люда, ей бы на сцену! Тон ее слегка меняется, становится более загадочным.

— Маринка, предшественница моя, клялась, что только водитель откроет засов, как из-под земли вырывались нечленораздельные крики. Ты представляешь, ну фантазерка! — Тетя Люда качает головой, и в ее глазах мелькает тень осуждения. — Однажды, говорит, стоны такие утробные были, что она даже милицию вызвала, а на помощь никто не приехал. Естественно! Пить надо меньше! Кто ж ей поверит, когда она лыка не вяжет. Говорит, в итоге сама нос сунула в бойлерную и тут же огребла от водилы: погнал ее метлой поганой, ведь надо технику безопасности соблюдать! — Продавщица делает паузу, и ее голос становится чуть более тихим. — Маринка, егоза, на том, конечно, не остановилась! Она стала одержима идеей докопаться до сути и все пыталась прорваться в подвал. Божилась, что завывающих голосов прибавилось: стало два. Один женский, как обычно… а второй писклявый, будто младенческий. Выперли ее в итоге. Что с ней сталось, я даже не слыхала. А все потому, что место свое знать надо! Вот такие сказки, Верка.

Тетя Люда снова пожимает плечами, ее лицо принимает будничное выражение. Она хватает цветастый пипидастр, трясет им, будто сметает с прилавка всю эту мистику.

— А я вот уже больше двадцати лет здесь стою. Ни разу ничего такого не слышала. Грохот от старого котла? Бывает. В трубах сквозняк свистит? Еще как. Да и крысы в подполье порой такой концерт закатывают — хоть уши затыкай. Вот и вся нечистая сила. Люди работу делать не хотели — вот и сочиняли небылицы. А у меня с тех пор, как пришла, никаких проклятий, никаких призраков. Порядок и спокойствие. Потому что дело люблю и на пустые россказни времени не трачу.

Тетя Люда заканчивает свой монолог, а у меня в ушах стоит писклявый плач, будто младенческий. И мне страшно от той догадки, что рождается в моей голове.

Возвращаюсь в свою опустевшую квартиру во власти глубоких раздумий. Мне неймется позвонить Августу, поделиться этой леденящей историей, но он последний, кого стоит сейчас грузить. Отъезд слишком близок, и он нужен семье в добром здравии. Опускаюсь за стол и провожу пальцем по слою пыли — такому же нетронутому, как материалы в деле Анфисы Ланиной. Мы с Голицыным неплохо продвинулись, распутывая этот клубок, но, объективно, не успеваем принести больше пользы.

Школьная папка для чертежей обретает вторую жизнь и становится первым томом в несуществующем уголовном расследовании. Я выкладываю на стол все, что удалось собрать. Не улики, конечно, так, наработки, но если взглянуть на них под определенным углом, картина перестает казаться легендой. Она становится гипотезой.

Кропотливо тружусь над каждым параграфом, скрупулезно оформляю их на отдельных листах и подшиваю в папку. Сначала факт исчезновения Ланиной летом девяносто пятого и данные, которые удалось нарыть в музее и детдоме, затем показания свидетелей — небольшая авария на пешеходном переходе, Денис Голицын за рулем, пятна на футболке. Далее мотив — любовный треугольник и финансовые вложения Дениса в мечту Анфисы. Доказательства контроля над «Девятым», факты о загадочных криках из бойлерной, которые перестали быть слышны к нулевым. Надписываю и прикладываю все дубликаты кадров с пленки: бытовые снимки, зарисовки с кольцами, документы, снятые крупным планом. С особенной тщательностью вывожу текст на обороте фотографии с пикником на карьере. Одна из таких вылазок на природу, предположительно, стала для жертв последней. Каждый лист пронумеровываю, выстраиваю хронологию. Аккуратно скрепляю папку зажимами — незаметно передам Седову или его людям в аэропорту. Я должна помочь делу увидеть свет.

Папка с «несуществующим» расследованием покоится в дорожной сумке, придавленная стопкой сменной одежды. Ее угол упирается мне в бок, ненавязчиво напоминая о себе. Вся жизнь Анфисы, ее доброта, свет, надежды, теперь умещаются в картонной обложке. Больше у нее нет ничего: ни близких, кто бы помнил, ни покровителей, кто бы заступился. Только я, чужая девчонка, и это досье с неоднозначными фактами. Если я отступлюсь, Анфису окончательно настигнет забвенье.

Правая рука непроизвольно скользит в карман брюк. Пальцы находят и стискивают пластиковую зажигалку, я проверила правила перевозки — с ней не будет проблем на досмотре. Это не средство обороны, конечно, но я не могла позволить себе явиться на встречу с дьяволом совсем уж безоружной. Пусть этот предмет, которому подвластно управлять одной из стихий, станет моим амулетом. Я могу сжимать его в кулаке, когда столкнусь лицом к лицу с первобытным злом.

Половину прошлой недели я провела в Иваново. Обняла маму, сказала, что летим с Голицыными на море и что связь может быть перебойной. Она кивала, гладила меня по голове и очень радовалась тому, как стремительно меняется моя жизнь. Незнание — сила.