С Юликом они живут душа в душу: он знает, что его мнение уважают, что он имеет право на ошибку и что ее исправление не будет сопровождаться насилием. Он растет, не оглядываясь на тени прошлого, а в этом спокойствии души и заключается самое большое счастье.

— Вы слышали, как ЖК-то наш называется? — ехидно прищуривается Витька.

— ЖК «Днище»? — предполагаю я и делаю глоток черной газированной жижи. — Учитывая локацию, на которой возвели новостройку, вполне себе вариант. Ой, еще лучше придумала! — Я поднимаю раскрытые ладони и медленно развожу руками в стороны, изображая момент озарения. — ЖК «Карьера: дно как трамплин».

— Не-не, — вклинивается Август. — ЖК «Карьерный Рост». Ну, вы поняли?

— ЖК «Частицы Голицына», — с кривой ухмылкой сообщает Витя. Он смотрит на нас, знает, что новость произведет фурор.

Мы с мужем — мне так нравится это слово — переглядываемся, глаза округляются. У меня полный рот траурного пойла, у него — тоже. Мы пытаемся сдержаться, сжимая губы, а воздух тем временем вырывается через нос, щеки надуваются, мгновением позже становится понятно, что катастрофы не избежать. Он фыркает первым — жидкость вылетает шквалом брызг, черные капли летят во все стороны. Мой собственный смех, спровоцированный зрелищем, напоминает звук прорыва плотины.

— Ч-и-и-иво, — тяну я, вытирая рот черной скатертью.

Август вытирается сухими участками своей же футболки.

— На этот счет есть легенда, — подмигивает Холодильник и подливает всем добавку зелья. — Предание гласит: после того как ночная толпа забрала на суд вурдалака, попившего крови у добрых жителей, они решили сопроводить его к местам былой славы. То бишь на карьер. Так сказать, чтобы похлебал из колодца, куда сам же яду накапал. Едут-катаются, подпрыгивают на ухабах, пересекают ручьи на своих девятках, минуют колхозные выгоны. И тут: жеребец — белый, как первый снег. Стоит в чистом поле неподвижно, и только грива развевается: сияет, точно соткана из лунного света. Конь этот дорогу нашей процессии перегородил и с места не шелохнется.

Мужики и объехать пытались, и прогнать — а ему хоть бы хны! На дыбы вскакивает да морозные клубы пара из носа пускает, хотя жара той ночью стояла знойная. Не давал призрак сивого мерина проходу нашим мужикам. Тогда они привязали к его серебряному седлу длинную буксирную веревку. Второй конец троса пристегнули к ногам убийцы-кровопийцы.

И только тогда конь успокоился. Поплелся скакун прочь, а из-под копыт его стали взлетать серебристые брызги, словно он не по земле мчался, а по поверхности потустороннего озера. Осужденный бежал за ним поначалу, но разве поспеешь за посланником вечного холода? Как упал, так и поволокло его по сырой землице.

Никто не видел с тех пор ни коня, ни падаль, что к его седлу пристегнули. Но поговаривают, что те места, где находили клочья дорогого костюма, золотые запонки с инициалами Д. Ю. Г. или кусочки плоти, зубов и ногтей, на карте разметили. Получившуюся территорию обвели кругом да так и окрестили: «Частицы Голицына».

Девелопер, когда выкупал тут землю под застройку, узнал эту историю и решил использовать в рекламных буклетах! Пишут: ЖК «Частицы Голицына» построен на месте, где сама земля вершила правосудие.

Говорят, мистика знатно повышает интерес у определенной категории покупателей, так что соседи у нас — журналюги, бывшие следаки, частные детективы и прочие акулы пера.

— Ну ты просто не мог в другом месте хату купить, правда, Вить? — подбираю я с пола свою челюсть.

— А то! — Витя вдруг опускается на одно колено, в его руках появляется коробочка.

Я застываю в шоке и смотрю на ребят во все глаза: то на Дашку, то на Витю. И только Август успевает сориентироваться: достает телефон и записывает для голубков памятное видео.

— Дашк, а Дашк, скажи-ка мне, девица красная, примешь ли руку мою и сердце? Будешь ли с гордостью носить фамилию Стужина?

— Да хоть Холодильникова! — вырывается у Дашки. Она выхватывает из рук Вити коробочку и тут же водружает кольцо на палец.

Лихорадочный смех, слезы блаженства, общие объятия. Нас слепит кольцо с крупным голубым топазом, напоминающим сверкающий на солнце кусочек льда, а все эмоции сливаются в единый калейдоскоп. Я так счастлива, что не могу передать словами. Какие же мы молодцы! Мы со всем справились: не дали погрузить себя во тьму, не дали семени зла прорасти в наших сердцах, не сломались под тяжестью обстоятельств. Наоборот, мы расцвели, стали сильнее, добрее, сплоченнее, и даже на этой гиблой земле, которая, казалось бы, должна навеки считаться проклятой, рождается новая жизнь.

Когда от улыбок уже болят щеки, а от поздравлений пересыхает горло и мы, раскрасневшиеся, опускаемся на свои места, я достаю из сумочки снимок — крошечный темный прямоугольник. На нем в причудливых градациях серого угадывается крупный овал. Внутри — три пятнышка, напоминающих фасолинки.

Ребята — Витя и Август, — совершенно не понимая, что это за клочок бумаги, склоняются над ним и принимаются изучать, словно это первая улика в их новом деле. Брови ползут вверх, на лицах абсолютное замешательство.

И только Дашка начинает хлюпать носом и размазывать новый поток слез по моему плечу. Тихо-тихо она шепчет:

— Получается, я стану крестной?

— Что это? — с ошеломленной улыбкой спрашивает Август.

— Не что, а кто, — встаю и обнимаю его сзади. — Твоя собственная сборная, капитан.