— Патроны нынче дорогие, — подхватываю ведущий в никуда диалог. — Предупредительный выстрел делать не стану.

Его помутнение рассеивается, будто по щелчку выключателя. Томное наваждение сходит с лица, а наружу проступает грубая фактура реальности.

Повторяется волна гоготания, на этот раз язвительного и токсичного. Прилив хохота истощает остатки моего самоконтроля, а каждый смешок ощущается как удар хлыстом. В ушах — звон, в висках — бешеная пульсация. Чувствую себя натянутым до предела тросом, который вот-вот лопнет под натиском невзгод. Мужчина делает еще полшага ко мне, его пальцы уже в полуметре от ствола. Мертвой хваткой сжимаю орудие, костяшки белеют. Любое резкое движение с его стороны, любой вздох станет отмашкой к выстрелу. Случайному и необратимому.

Мир за пределами дома взрывается ослепительными сине-красными молниями. Свет режет глаза, наполняет комнату искаженными тенями. Не спускаю глаз с цели, даже когда звук сирены сбивает с толку. Различаю не один спецсигнал, а сразу несколько: на подъездной дорожке паркуются автомобили оперативных служб.

Хозяин замирает. Его уродливая ухмылка сползает с лица, обнажая нечто, отдаленно напоминающее человеческие эмоции: недоумение, замешательство. Приятно было бы увидеть на этой физиономии страх, однако во взгляде я читаю лишь холодный расчет. Он смотрит на мигающие огни не как на угрозу, а как на досадную помеху: точно его владение подверглось атаке наглых мух. Бьюсь об заклад, прямо сейчас он прикидывает, какой суммы окажется достаточно, чтобы сотрудники правопорядка закрыли глаза на происходящее и убрались вон.

Двери ушатанной «Лады-Приоры» распахиваются, и на гравий высыпают двое парней в полицейской униформе. Их встревоженные лица имеют оттенок землистого цвета, а взгляды блуждают по фасаду, разыскивая скрытую угрозу или оценивая риски.

Движения нерешительные — видно, что представители власти осведомлены о том, чей дом собираются брать штурмом. Они застывают на месте, будто пара новобранцев, нарушивших устав.

— Шевелитесь! Почему вы в землю вросли?! — Из-за их спин появляется Настя. Ее лицо — маска, искаженная яростью. Она бледна, но голос режет воздух, как сталь. — Там люди без сознания! Вперед!

Она бьет фактами, вкладывая в каждый слог всю мощь своей гражданской позиции. Выходит, после ссоры с Аллой Настя далеко не ушла. Увидела черный джип, заподозрила неладное, рванула назад и стала свидетельницей жестоких игр. Именно ее палец нажал кнопку вызова, и именно благодаря ей помощь подоспела так быстро.

Воинственный напор Насти выводит молодых оперативников из ступора. Через мансарду они влетают в кухню, где и встречаются лицом к лицу с хозяином дома. Их рвение угасает вновь. Отец семейства приподнимает руки в широком жесте, выставляет вперед раскрытые ладони, дает органам понять, что безоружен. Прежде чем натравить сотрудников правопорядка, он снова раздевает меня взглядом, в котором пылают остатки болезненного восхищения. Затем он коротко кивает, мол, вон где притаилась соблазнительная угроза.

— Девушка! Оружие на пол! — отчеканивает сотрудник полиции. — Немедленно!

Но я и так на шаг впереди приказа — заранее опускаюсь на одно колено и подталкиваю обрез вперед. Ствол плавно скользит по полу и мягко упирается в прорезиненную подошву его берца.

Опер мгновенно наклоняется, подхватывает обрез, направляет в безопасную сторону. Его движения выверены, быстры. Пальцы нащупывают рычаг под шейкой приклада, слышится щелчок. Он «переламывает» стволы, и затвор с характерным лязгом отходит назад. Отточенным до автоматизма движением он вытряхивает в ладонь два патрона, а затем возвращает дуло в исходную позицию. Ружье обезврежено. Теперь это просто кусок металла.

И вот тут с хозяином дома происходит главная метаморфоза.

Вся его сущность, еще мгновение назад пышущая уверенностью и анархией, будто проседает. Широкие плечи чуть опускаются, глаза, слезящиеся от приступа гогота, сужаются, а взгляд приковывается к гильзам, зажатым в руке оперативника. Из горла вырывается сдавленное бульканье, словно что-то мешает ему сделать глоток воздуха.

Наблюдаю за отвратительной рожей и смакую стремительно настигающее ее владельца осознание: он смеялся смерти в лицо. Играл с огнем, искушал судьбу, палец которой лежал на спусковом крючке. Любуюсь тем, как внезапное прозрение заставляет ноги изверга подкоситься. Еле заметно, но он обмякает, я это вижу.

Но я вижу и другое. В его стеклянном взгляде вновь проступает то порочное вожделение, что является всякий раз, стоит нашим глазам встретиться. Он то ли упивается давно позабытым вкусом сопротивления, то ли лелеет хрупкую непредсказуемую угрозу, что исходит от меня.

Козырек прячет глаза оперативника, но не может скрыть напряжение в его теле.

— Денис Юрьевич. Прошу сохранять спокойствие, — слышится утверждение без единой живой ноты в голосе. Так звучит человек, который боится, но свято следует уставу.

В кухонной нише начинается шевеление. Юлик, недышащий маленький комочек, все это время находившийся в шоковом состоянии, теперь выбирается из угла. Он не смотрит по сторонам, не обращает внимания ни на отца, ни на хруст осколков под ногами. Испуганно он пересекает комнату, добегает до меня и врезается, как в последний островок безопасности. Маленькие пальчики цепляются за подол моего платья, заплаканное лицо он прячет в складках ткани. Он прижимается так сильно, что я чувствую, как дрожь от него переходит к моим коленям. Мальчик не просто рыдает, он задыхается.

Оперативники замирают, анализируют поведение ребенка. Юлик инстинктивно ищет защиты у меня, предпочитает общество незнакомки компании родного отца. Полицейские переглядываются, фиксируют в уме эти немые показания самого главного свидетеля.

— В дом проникли грабители… — Голос негодяя обретает новую силу, наливается уверенностью. — Сначала жену ударили, потом сына… Я вовремя появился, спугнул их.

Он игнорирует Аллу, лежащую без движения, даже мельком не смотрит на Августа, скорчившегося на полу.

Мой взгляд встречается с глазами одного из оперов. Я тут же качаю головой, делаю жест отрицания. Это наглая ложь!

Он отвечает мимолетным кивком — едва уловимым наклоном головы. Его глаза, холодные и усталые, говорят яснее слов: «Молчи. Мы видим. Не нарывайся».

Второй оперативник, не опуская пистолета, подносит рацию к губам.

— Пострадавших двое. В помещении безопасно, заходите.

Почти сразу в дверях появляются медики в синей униформе с объемными тревожными сумками. Взгляды за секунду оценивают обстановку: осколки, перевернутая мебель, главный злодей. Профессиональное спокойствие на их лицах не дает усомниться в компетенции — я чуть выдыхаю: Август и Алла в надежных руках.

Первый фельдшер опускается на колени рядом с Аллой. Двумя пальцами он аккуратно запрокидывает ей голову, проверяет проходимость дыхательных путей. Второй склоняется над Августом, оценивает положение тела, нащупывает пульс. Я подмечаю, что Август как раз начинает приходить в себя и пытается сфокусировать на мне зрение.

Полицейская команда хранит видимость контроля. Старший обращается к Голицыну, избегая необходимости смотреть тому в глаза:

— Грабители, значит… Надо искать по горячим следам. Мы не могли не обратить внимание на камеры видеонаблюдения по периметру. Посодействуете в передаче цифрового архива?

Голицын медленно поворачивается, его уверенность не кажется актерской игрой.

— Камеры… — Он делает паузу. — Конечно, конечно. Предоставлю все, что нужно.

Второй оперативник делает шаг вперед, его пистолет наконец опускается, ложится вдоль бедра, но палец так и остается на крючке.

— Денис Юрьевич, прошу вас проследовать в отделение для дачи показаний. Стандартная процедура. — Голос уполномоченного не оставляет пространства для возражений. Бюрократическая процедура поможет изолировать опасного нарушителя хотя бы на время.