— Держим его на протоколах, — вступает он без предисловий, обращаясь к Августу как к равному. — Составляем фотороботы несуществующих грабителей, сетуем, что камеры по периметру оказались не подключены к сети, смеемся над его неуместными шутками. Эта игра — на пару часов, от силы на вечер, пока ему самому не надоест. Большего времени мне для тебя не выиграть.

Он смотрит на Августа с нескрываемой жалостью, а затем пускается бродить по гостиной, рассматривая черно-белые снимки.

— Твой дед… Золотой был человек. Выручил меня однажды, жизнь спас. Настоящая порода. — Седов смотрит куда-то сквозь стены, будто переглядывается с призраком. — Вижу его каждый раз, как смотрю на тебя. Господи, ну почему ты не уехал в эти свои Штаты? Поступил же! Со спортивной стипендией!

Полковник на мгновение замирает, словно борясь с нахлынувшим чувством бессилия, а затем его взгляд становится жестким.

— Слушай внимательно. Собирай загранпаспорта, деньги, вещи первой необходимости. Аллу сейчас стабилизировали, я распоряжусь, чтобы ее перевели в учреждение, где он найдет вас не сразу. Отвезу вас с Юликом туда, а дальше всем троим нужно исчезнуть. Заграницей. Первым рейсом. Там вам сменят паспорта, я договорюсь с товарищем. Большего в моей власти нет.

Август горько усмехается. От этого надломленного звука у меня сердце обливается кровью. Он не видит выхода. Он давно смирился.

— Маму с Юликом не выпустят из страны. Суд признал ее ограниченно дееспособной и отстранил от участия в воспитании. Все официально: справки, заключения, медицинское освидетельствование — он все предусмотрел, чтобы сослаться на алкогольную зависимость. Здесь он ее держит чисто для вида, как игрушку, которую не жалко сломать. Я не уехал, потому что заступиться за них больше некому.

Полковник Седов кивает, словно знает все это и сам. Его лицо становится суровым.

— Это уже не агрессия — это клиника, — выносит приговор Седов, каждый звук в его голосе будто отлит из стали. — Приступы ярости с помутнением, полная потеря контроля. Он тормозит, только когда понимает, что перед ним уже труп.

Полковник делает паузу, чтобы мы могли осознать вес каждого его слова.

— Люди, которые его покрывают, пишут правила, по которым будут жить поколения. Для них его болезнь — рабочий инструмент. Он им выгоден, и в этом весь ужас. Чем дольше его ярость остается безнаказанной, тем могущественнее он становится. Так устроена патология — она питается разрухой.

Меня будто ударяют под дых: воздух свистит, но не наполняет легкие.

Я всегда чувствовала себя песчинкой. Убогая ничтожность делала меня незаметной для системы и тем самым гарантировала безопасность. Если тебя не видно — ты никому не нужна. А то, с чем сражается Август, — совершенная форма зла.

Седов снова смотрит на Августа — тяжело, но по-отечески.

— На тебе живого места не осталось. Сколько ты еще протянешь? Уезжай. Студенческая виза ведь на руках, все документы у тебя имеются. Что ты делаешь со своей жизнью?

— Маму и Юлика я не оставлю.

— Оставишь. Просто не по своей воле, Август. Не по своей.

Полковник не угрожает, он констатирует факт. Напоминает, что Денис Голицын — не браток из лихих девяностых, а легализованное насилие. Интересы его покровителей прожали собой все инстанции. Управы на них не существует в природе.

— Я позвоню за час до того, как отпустим его. — Седов поворачивается к выходу и отдает Августу честь. — Решай что-то, сынок. Следующий залп будет на поражение.

Полковник ретируется, и мы остаемся в тишине. Вдвоем. В схватке против бесчеловечного порядка, где ставки, увы, не на нас.

Дверь за Седовым захлопывается с каким-то чрезмерным драматизмом, и это последний звук, который мы слышим, прежде чем дом поглощает гробовая тишина. Мой мозг на повторе воспроизводит слова полковника, чеканит, как мантру. Я судорожно пытаюсь сообразить, за что хвататься, с чего начинать. Цепляюсь за материальные вещи — единственное, над чем еще могу вершить контроль.

— Телефон, — выдыхаю я, слепо и безрезультатно ощупывая столешницу. — Где твой телефон? Нужно его зарядить.

Август медленно отводит взгляд в окно, изучает тяжелое небо, зелень за стеклом, а потом делает глубокий вдох. Его плечи, еще недавно напряженные, теперь обмякают и чуть ссутуливаются. Эта умиротворенность в нем не кажется следствием поражения. Думаю, так выглядит человек, который принял для себя решение. Август никак не собирается противостоять тому, что случилось.

— Документы, Август? Они здесь или в Москве? — начинаю метаться по гостиной. Убираю последние следы разгрома, верчу в руках подобранные с пола вещицы, не знаю, что с ними делать. Бросаюсь на кухню, освобождаю пространство на столе, будто внешний порядок способен обуздать разразившийся хаос. — Голицын, пожалуйста, шевелись. Нужно собрать все необходимое. Сейчас, пока еще есть время…

Я бесцельно расставляю по полкам обломки былого уюта, и сама не замечаю, как начинаю дрожать — трясет с головы до самых пят. Паника, нечем дышать.

Внезапно ладонь Августа мягко ложится на мое плечо. Он подтягивает меня ближе, заключает в объятия, вынуждает замедлиться и сделать вдох. Его прикосновения только кажутся нежными, на самом деле в них вся тяжесть бытия.

— Вер, остановись. — Не слышу в голосе ни единой нотки надежды. — Не нужно ничего собирать.

Я выкручиваюсь из его рук, поднимаю глаза, не отступаю. Хочу попытаться выполнить приказ полковника, хотя бы частично.

— Август, мы должны что-то предпринять! Ну же! — Стараюсь, чтобы голос звучал твердо, но происходит надрыв. Ненавижу себя за эту слабость.

— Самое разумное, что мы можем сделать, — притвориться, что ничего не случилось. — Он проводит большими пальцами по моим щекам, и только теперь я понимаю, что плачу. Все лицо застилают слезы. — Подари мне один скучный, человеческий вечер. Я правда этого хочу. Это то, что мне действительно нужно.

Он произносит слова как заклинание, как несбыточную мечту. Я смотрю на тени под его глазами, а внутри все обрывается. Во взгляде — безысходность, от которой опускаются руки. Мне так жалко его, что даже дышать больно, я готова на все, лишь бы вселить в Августа хоть каплю надежды.

— Пожалуйста, не сдавайся, — умоляю из последних сил.

— Давай просто… представим, что мы обычная пара. — Он мягко разворачивает меня к центру кухни, обхватывает руками талию. — У нас нет ни проблем, ни обязательств, ни всего этого ужаса. Я хочу запомнить нас такими.

«Нет, — кричит внутренний голос. — Нет, нельзя просто взять и смириться! Нужно бороться, нужно действовать!» Но, глядя в его глаза, я понимаю: эта передышка — крайняя необходимость. И если то, о чем он просит, поможет пережить невыносимую боль… Тогда я сделаю все, что от меня требуется.

Перестаю дрожать. Воздух снова начинает поступать в легкие.

— Хорошо. — Мое согласие — всего лишь шепот, ответ, однако, удовлетворяет Августа.

Вижу, как в уголках его губ проступает слабая, но от этого не менее очаровательная улыбка.

— Тогда, первым делом, — говорит он, — предлагаю включить музыку. — Он берет пульт, и пространство наполняет тихая мелодия — что-то джазовое, с плавным контрабасом. — А потом… не знаю. Может, печенье испечем?

— Печенье? — саркастично вскидываю брови, подыгрываю ему, а у самой в груди все сжимается. От боли и от странного умиления. — Это ты называешь человеческим вечером?!

Покорно начинаю выдвигать ящики в поисках ингредиентов. Август, пританцовывая под музыку, исследует холодильник — оттуда появляются масло, молоко и плитка шоколада. Наблюдаю, как грациозно он двигается, и эта картина внезапной домашней гармонии кажется чудом.

— Нашла! — торжествующе поднимаю над головой пакет с мукой.

— Отлично. — Он подходит ближе, его плечо касается моего. Приглашает на медленный танец. — Тогда начну растапливать шоколад. На водяной бане, как полагается.