Кольцо верзил смыкается плотнее. Они уже не толпятся — они выстраиваются частоколом, плечом к плечу. В этой организованности есть что-то древнее и устрашающее. Глаза мужчин кажутся пустыми.

Дениса больше не видно. Его поглотила живая стена. Поначалу мы еще слышим его голос — хрипло, с надрывом он изрыгает ядовитую брань и грохочет о деньгах, связях и том, что всех причастные сгниют на нарах. Потом голос обрывается, и продолжают быть слышны лишь утробные звуки — мычание, будто ему основательно заткнули рот комом затхлого тряпья.

Кто-то из воротил отходит в сторону, машет рукой в темноту. Из переулка выползают пара ржавых «девяток», за ними уазик и каблучок. Фары никто не включает. Толпа перемещается к транспорту, слышно хлопанье дверец. Часть громил молча рассаживаются по машинам. Месиво превращается в порядок, в какой-то отработанный до автоматизма ритуал.

Нас с Дашей колотит — жмемся друг к другу, держимся за руки. Август стоит позади нас. Одна его рука ложится мне на спину, другая сжимает Дашкино плечо. Озираемся по сторонам, на улицы выходит еще больше жителей, на этот раз преимущественно женщины, кто в домашних халатах, кто в тапочках на босу ногу, кто с бигуди. Нас осматривают, опрашивают, проверяют, целы ли мы. Кто-то протягивает термос, кто-то сосуд с напитком покрепче.

Слышен визг колес, автомобили поселковых трудяг один за другим скрываются из вида, кольцо оставшихся мужчин размыкается, и на образовавшемся пустыре, к своему удивлению, мы не находим Дениса. Пусто, будто и не было его вовсе.

Блики от синих и красных мигалок режут темноту, заставляют чаще моргать. Служебный транспорт возникает из ниоткуда, перекрывая все выезды со двора, с разных концов к месту происшествия стягиваются люди в форме. Шум моторов сливается с гулом толпы.

— Домой дуйте, — узнаю голос бабы Нины, она тянет меня за локоть, затем Августа и Дашу.

— Давайте, быстренько, быстренько. — Марья Георгиевна тоже тут, подталкивает меня в спину.

Бросаю последний взгляд на наших женщин. Теперь уже они смыкаются плотным кольцом, заключая в него оперативников. Слышны возмущения на повышенных тонах, разноголосое ворчание, кто-то сетует об уничтожении реликвии, кто-то требует моральную компенсацию. Становится смешно. Озадаченные блюстители закона вынуждены отбиваться от дам, цитируя устав, и спасаться бегством. Тетя Люда принимается поправлять венки и ровнее высаживать игрушки, женщины стекаются к мемориалу, вновь зажигают свечи и молча любуются символом сплоченности, который в очередной раз защитил поселок.

Я смотрю на десятки трепещущих огоньков у подножия Стражницы. Покровительница накренилась, каркас искорежен, а крылья распались на отдельные фрагменты. Но Заступница не сложила голову. Пламя ее свечей озаряет ночь ярче, чем небесные светила в период августовского звездопада. Ее каркас был лишь аллегорией, а истинная святыня — это живая стена из людей, вставших на защиту родного очага и памяти тех, кто поддерживал в нем тепло. Решимость в глазах сельчан, которые не побоялись власти, денег и лютых угроз, крепче любой арматуры. А ангела мы обязательно восстановим.

— Август! Ну е-мое! — нетерпеливо прикрикиваю на мужа. Выходит чуть громче, чем мне бы этого хотелось, но я не ожидала от него такой подставы.

Голицын тут же пугается и замирает у плиты, как вор, пойманный с поличным. Мне становится смешно: его тело парализует, и только щеки, набитые, как у запасливого хомячка, шевелятся с невероятной скоростью. Старается жевать быстрее, будто боится, что я заставлю его выплюнуть этот несчастный кусок пирога.

— Это не мне, да? — с набитым ртом спрашивает он. — Профти…

— Сама виновата. — Подхожу ближе и обнимаю сладкоежку. Сцепляю руки у него за спиной и прижимаюсь носом к теплой груди. — Забыла написать тебе, что вечером к Дашке поедем. Сегодня годовщина со дня… ну, ты лучше меня знаешь… Хотела хоть чем-то скрасить ее тоску.

— Ой, а давай мороженым ее порадуем? Возьмем на всех у Нины Михайловны, я сейчас проезжал мимо, она как раз товар принимала.

— Рабочий вариант, — охотно соглашаюсь я, а сама за пояс притягиваю Августа ближе. — «Гиганта» подвезли, не знаешь?

— Всегда в наличии, — игриво подмечает он и на секунду закусывает губу.

Улыбается. Раззадоривает меня своими ямочками на щеках. Зажмуриваюсь от удовольствия и необходимости отразить атаку его соблазнительных чар. Не думаю, что мне когда-то наскучит стискивать Августа в объятиях или втягивать аромат его парфюма. Обожаю. На клеточном уровне. Целую сначала в шею — куда хоть как-то могу дотянуться, — потом встаю на носочки, добираюсь до подбородка и, наконец, до губ.

Я медленно дразню его языком, наслаждаюсь тем, как поцелуй отзывается во всем его теле. Он подхватывает меня под ягодицы, приподнимает и усаживает на столешницу. Целует с нетерпеливым напором: не может сдержаться и то и дело прикусывает мою нижнюю губу.

— Фу, жесть. — Через садовую дверь в кухню вваливается Юлик. — Вернулись на мою голову. Снимите номер, а?

Юлик стоит на пороге, да не один. С девочкой!

— Сонь, поднимайся пока на чердак. Я сейчас догоню, только прихвачу что-нибудь съестное!

Мы с Августом моргаем: ожидали более радушного приветствия после столь долгой разлуки. Соня кротко улыбается, чуть кивает нам и машет рукой в качестве приветствия. Затем она послушно устремляется вверх по лестнице, без проблем ориентируясь в планировке дома: явно не в первый раз пришла в гости.

— Здрасьте, теть Алл, — кричит она уже откуда-то со второго этажа.

— Вернулись?! Отлично! Сонь, возьми тапочки! Там же гвозди сплошные!

Похоже, пока мы с Августом прохлаждались в затянувшемся свадебном путешествии, пропустили все самые главные новости на селе. Во-первых, начало переходного возраста у мелкого братишки, а во-вторых, конец нашей чердачной эпохи. Новое поколение окончательно отвоевало у нас территорию.

— Ладненько. — Голицын убирает мне волосы за ухо и целует куда-то в переносицу. — Поехали, пока пробка в сторону Электростали не встала?

Какое же это счастье — очнуться от рутины и вдруг осознать момент. Оказаться «здесь и сейчас» и жадно впитывать мгновения бытия: золотые лучи пятничного вечера, свежесть зелени после дождя, смех Юлика, теплый голос Аллы. И главное сокровище — вкус бесконечного лета, заключенного в поцелуях Августа. Все это — мое. Несметные богатства!

— Даш, ну как ты? — просачиваюсь в дверь квартиры в новомодной многоэтажке, выросшей прямо посреди бывшего торфяного болота. — Не, ну надо же, — шепчу Августу на ухо. — Какой все-таки крутой ЖК отгрохали!

Тот кивает и завороженно осматривается по сторонам. Мы многократно бывали здесь, когда отделка только планировалась, но теперь жилище изменилось до неузнаваемости: все блестит и сверкает лоском.

Стены внутри сотрясают биты: композиция в жанре хэви-метал. На столе черная сетка вместо скатерти, в вазах мертвые цветы, а стены завешаны изображениями с преобладанием пепельных оттенков и мотивов смерти. Центральный плакат — человек с длинными темными волосами и мрачной одежде. Его глаза скрыты под капюшоном, а рот исказился в гримасе крика. Рядом — летучие мыши, готические эмблемы и символы то ли анархии, то ли черт его знает чего еще. Совокупность визуальных и аудиальных элементов формирует обстановку, соответствующую даже не обряду прощания с умершим, а какому-то сатанинскому ритуалу.

— Только бы ей в голову не пришло возвращать его с того света. — Август наклоняется и почти касается мочки моего уха. По коже сразу разбегаются щекочущие мурашки — это не холод, а электрический разряд под кожей. — Все, что умерло, должно оставаться мертвым, — завершает он свою мысль.

— Есть те, кто с тобой бы поспорил! — Витя вываливается из гостиной и широким жестом сразу сгребает нас в охапку. — Я собрал папку с легендами о кладбище домашних животных за «Тихой рощей»! Место, где мертвецы вновь обретают жизнь. Хотите взглянуть?