Прибор сообщает, что сахар Августа стремительно падает, так что я заканчиваю мрачные россказни, не имеющие подтверждений, и отправляюсь на поиски перекуса. Голицын так и остается сидеть в нашем укромном уголке, молча изучая портрет незнакомки, к которой он так проникся.

Я спускаюсь вниз, мое физическое тело покидает чердак, но сознание остается среди пыльных реликвий. Анфису знал весь поселок, ее доброту не принимали как данное, а ценили по-настоящему. Результаты ее труда радуют сельчанам глаз даже теперь, два десятилетия спустя. Однако всеобщее признание не стало для нее оберегом — Анфиса исчезла. Зато остался вопрос: это был ее выбор или воля внешних обстоятельств?

История добродетельницы заставляет меня задуматься о собственном положении в обществе: я — тень, живущая на окраине того же поселка. В отличие от Анфисы, все эти годы я палец о палец не ударила, чтобы заявить о себе, моя роль — пассивный наблюдатель. Нехитрый анализ приводит меня к закономерному выводу: если я исчезну, кто-то вообще заметит мое отсутствие?

Канун Нового года на даче оказывается одним из тех, о которых я читала в запылившихся на антресолях романах из маминой юности. Алла приступает к подготовке почти за месяц, так что уже к седьмому декабря дом преображается до неузнаваемости. Гостиная пахнет хвоей, мандаринами и имбирным печеньем, которое Юлик таскает без спроса и уплетает за обе щеки. Август все чаще маячит перед моими глазами в ужасном свитере с оленями — прошлогоднем подарке членов его команды.

В уютном гнездышке, которое я уже привыкла считать и своим домом, нет ничего показного. Здесь тепло семейного очага, треск поленьев в камине и общее молчаливое понимание: мы в безопасности лишь на неопределенное время. Расслабляться не стоит.

В обед тридцать первого декабря я бросаю домашние хлопоты, натягиваю угги и стремглав несусь в ларек бабы Нины. Оставила заказ на торт-мороженое, хочу презентовать его Августу вместе с другими подарками. Идея мне нравится и кажется крайне символичной, с учетом истории нашего знакомства. Да и домашние будут в восторге — съедим вместо десерта.

Машу бабе Нине еще издалека, она наверняка заждалась: сегодня же сокращенный рабочий день!

— Да не беги ты так, вся запыхалась! — как обычно кричит она мне через окошко. Глаза бабы Нины сияют, разглядывая мою румяную физиономию. — Пока мчишься вот так, без оглядки, жизнь проносится мимо.

На протяжении целого семестра эта фраза настигала меня всякий раз, стоило проспать электричку. Полгода Нина Михайловна со своего дозорного пункта наблюдала разные зарисовки: то ранним утром я с тетрадями в руках лечу в сторону платформы, то возвращаюсь в потемках, волоча на плече пару коньков.

В конце октября она то и дело грозила кулаком в стекло, лицезрея, как я мерзну на перекрестке в ожидании Августа. Зато уже к началу ноября кнут сменился пряником: я дефилировала перед ларьком в дорогущей брендовой куртке, которую Голицын купил мне, заполучив первый хоккейный гонорар. Баба Нина все хлопала в ладоши. Она стала не только свидетельницей всех наших теплых улыбок и приветственных поцелуев, но и присяжной по делу о первой ссоре. Думаю, история нашей любви для нее лишь мимолетный эпизод из той мыльной оперы, что непрерывно крутится перед окошком палатки. Но мне также кажется, что мы — ее самые любимые герои.

Смена декораций в «кинобудке» происходит на сезонной основе: летом — очередь ценителей легендарного фруктового льда, осенью — толпы романтиков, нуждающихся в глотке горячего чая, зимой — отважные авантюристы, пронюхавшие о самодельном глинтвейне, который баба Нина разливает из-под полы. Ее память — живой архив, хранящий тысячи зарисовок из жизни односельчан. Глядя на ее морщинистые, проворные руки, я ловлю себя на мысли: сколько же поколений выросло на ее глазах? И тут меня осеняет: она работает здесь так давно, что наверняка помнит Анфису! Нет сомнений, что она застала ее короткое, но неимоверно яркое появление в округе.

— Баб Нин, это вам подарочек от Аллы Голицыной, — протягиваю коробку «Рафаэлло», которую Алла и Юлик столь предусмотрительно напичкали купюрами. — А это от меня и Августа.

Нина Михайловна разворачивает сверток и ахает. Август ездил на матч в Оренбург, а я подсуетилась, попросила его купить для бабы Нины пуховый платок. Задачу он выполнил на отлично: нашел палантин с узором из шариков мороженого и вафельных рожков.

— Ах, Вера, ну какие подарки!

— Самого крепкого вам здоровья, баб Нин! Чтобы продолжали радовать нас зимой и летом.

— Спасибо вам, дорогие мои!

— Это вам спасибо! Как праздновать будете?

— Дочь с зятьком из Москвы приедут, внуков привезут. Посидим по-домашнему.

— Это ли не лучшее решение? — улыбаюсь я и выдыхаю: как здорово, что близкие будут рядом.

— А как матушка-то твоя? Здорова? Совсем не появляется!

— Будет встречать грядущий год в Иваново, ей там хорошо. — Баба Нина кивает, поджав губы, жалеет меня. Спешу перевести тему: — Баб Нин, а вы с какого года в поселке живете?

— Так всю жизнь! В институте только когда училась, жила в общежитии в Нижнем Новгороде, а потом сразу вернулась. В будни на заводе трудилась, а по выходным в палатке приторговывала.

— А вы слыхали про девушку по имени Анфиса, которая жила тут в середине девяностых? Мне про нее в краеведческом музее рассказывали. Ее фамилия Ланина.

— Еще бы! У нас все старожилы ее добрым словом поминают. Давеча только за здравие бокал поднимали в клубе «Долголетие». Она же там стены расписывала — до сих пор краска не слезла!

— А вы не знаете, где она теперь?

— Все говорят, эмигрировала с ухажером своим, да только я не верю в эти россказни.

— И какая у вас теория?

— Вера, давай не будем в канун праздника былое ворошить…

— Баб Нин, я перерыла весь интернет и на уши поставила форум «Жди меня», стараясь разузнать хоть что-то о девушке. Анфиса Ланина — имя редкое, я сразу нашла детдом, из которого она выпустилась, съездила туда, пообщалась. Они сказали, что Анфиса души не чаяла в младших воспитанниках: приезжала, проводила мероприятия. Собиралась встать на ноги и оформить на кого-то из младших опекунство. Двадцать лет прошло, а сотрудники до сих пор считают ее родным человеком, да только сетуют, что связь с ней оборвалась летом девяносто пятого года. Мне, как и вам, кажется, что сказки про заграничную жизнь — это пыль, которую кто-то умело бросил в глаза обществу. А на самом деле, много лет назад Анфиса пропала без вести и никто ее не искал. Тогда у нее не было близких, которые бы взялись за поиски, а теперь у нее остались только мы — люди, в чьей памяти еще не угас огонь ее добродетели.

— Право, Вера, я испугалась, когда узнала, что твой сладкоежка — наследник особняка Голицыных. Меня бросило в дрожь от того, как идентично повторялись события, некогда уже происходившие на моих глазах. Но потом я присмотрелась к Августу: хороший мальчишка. Преданный, надежный, заботливый. Не стала я свой старческий нос совать в дела молодые. Только приглядывала за тобой, чтобы знать, что все хорошо.

— А что за история случилась на ваших глазах?

— Вера, Голицыны твои… Род-то хороший, дворянские крови, но в семье не без урода.

— Так, так, я слушаю.

— Лишь урывками я наблюдала короткие, но теплые этюды из быта Анфисы: всегда улыбчивая, светлая, жизнерадостная. Поселковые парнишки глаз с нее не сводили и не давали проходу. Но хитра была, лисица: знала, как грамотно крутить ухажерами и умела отбрить так, чтобы не только сердце не разбить, но и дружбу укрепить. Мужская половина поселка головы бы за нее сложила, причем что в те времена, что сейчас.

Но сердцу не прикажешь, и на горизонте нарисовались Голицыны. Оба! Папашка Августа твоего — я в этом году впервые за двадцать лет его увидела, не признала сразу — и его младший брат, Дима. Оба красавцы: знать, порода. Здесь-то и познакомились они с Анфисой в девяносто пятом: как увидали ее — рты пораскрывали. Бросились угощать, груди выпячивать, сорить деньгами. И ты знаешь, попала она в западню: младшенький был задирист, остер на язык, душа любой компании, а Денис, наоборот, скромный, спокойный. Тише воды, ниже травы, как говорится. Все мыкалась она, никак не выбирала… Думаю, не хотела вставать между братьями… Говорят, Дима в итоге добился ее, взял харизмой и напором. Да и по возрасту он ей был ближе, Денис-то сильно старше. Младший сразу увез за рубеж: отца-старика оставил, хозяйство бросил, а брата вычеркнул из жизни.