Настя вскидывает подбородок, инстинктивно расставляет ноги на ширине плеч, словно атлетка, готовящаяся к схватке.

— Не подлежит обсуждению? Да как вы смеете учить меня ценности человеческой жизни, когда сами чуть не угробили сына?

Пространство на кухне наливается тяжестью. Алла бледнеет, ее рука непроизвольно тянется к сушилке для посуды.

— Вон! И чтобы я больше никогда тебя здесь не видела.

— Все подмечают, что у вас трясутся руки по утрам. Соседи судачат о том, каким образом шестилетний мальчишка умудрился угодить на стройку. А все потому, что мамаша не в состоянии обеспечить безопасность собственному ребенку!

Повисает гробовое молчание, и Настя медленно отступает к выходу. Ее подбородок вздернут, а взгляд надменно скользит по лицу Аллы: каждым движением она старается подчеркнуть собственное достоинство. Дверь за ней захлопывается с таким грохотом, что полка с посудой на стене начинает ходить ходуном.

Алла сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, а кожа на костяшках мертвенно белеет. Она застывает в неподвижности, и в этой ледяной статике я вдруг вижу прообраз ее вечности. Мысль находит неожиданное продолжение: в конце пути каждого из нас действительно ждет холод надгробного камня. Впрочем, Голицыны-то у нас не простые — их удел не скромная плита, а величественное мраморное изваяние, но от осознания этого не легче. Однажды эту хрупкую женщину заменит бездушный памятник — мне становится не по себе.

Пальцы Аллы нащупывают хрустальный бокал. Она берет его почти машинально, не отрывая взгляда от окна, где сквозь живую изгородь можно различить удаляющуюся фигуру. Медленно, почти как дирижерскую палочку, она поднимает фужер, а затем коротким, яростным движением швыряет о дверной косяк.

Алла позволила себе выпустить пар, но сделала это только тогда, когда окончательно убедилась, что Настя на безопасном расстоянии.

Бокал рассыпается на десятки мелких осколков, которые искрятся в полосе света. Алла тяжело опирается ладонями о столешницу и низко опускает голову. Я не знаю, рыдает она или просто восстанавливает дыхание, но понимаю, что сейчас она никого не хотела бы видеть, и бесшумно устремляюсь назад на чердак.

Протискиваюсь под крышу, стараюсь унять дрожь во всем теле, инстинктивно растирая озябшую кожу. Сердце стучит где-то в горле. Отодвигаю занавеску на входе, ожидая увидеть спящего Августа, но в нашем гнездышке пусто. Плед скомкан, подушки разбросаны по полу.

— Август?

— Я тут. — Соблазнительный голос раздается откуда-то сверху.

Задираю голову. Он стоит на стремянке прямо под самым коньком крыши. В одной руке у него раскрытый перочинный нож, другой он держится за балку. А на старой, потрескавшейся древесине, рядом с выцветшей надписью «Фиса + Д.= навсегда», теперь можно различить еще одно художество: геометрическое сердце, а внутри знаки — «В+∞».

У меня перехватывает дыхание. Чувствую, как по щекам разливается густой румянец, будто я снова оголилась на публике.

— Ты что это удумал? — фраза срывается с моих уст нелепо и восторженно.

— Сможешь разгадать ребус?

— «Вера» плюс «бесконечность»? — вопрошаю саркастично. — Ты что, решил актуализировать к взысканию сумму, которую я задолжала вам за стационар на дому? Бесконечную сумму?

Август прыскает со смеху, его колени подгибаются, и он упирается лбом в балку, чтобы удержать равновесие. Ощущаю, как у самой уголки губ непроизвольно ползут вверх — радостно, что мое чувство юмора ему так откликается.

— Это не «бесконечность». Это немного покосившаяся «восемь», — чуть разочарованно поясняет он. — Ну, типа «август», восьмой месяц.

Я невольно улыбаюсь — мне льстит подобное проявление тепла. Мгновение спустя ловлю себя на том, что дала слабину, и надеваю безразличную маску. Мои глаза преувеличенно закатываются.

Он крутит ножик в пальцах, ловко складывает и начинает спускаться. Движения кажутся скованными, будто даются через силу. Вместо того, чтобы спрыгнуть с последней ступеньки, как это сделал бы любой повеса на его месте, Август осторожно ступает на пол, его лицо на мгновение искажает гримаса боли. Слышу глубокий вдох, губы плотно сжимаются, а ладонь осторожно ложится на живот, точно он проверяет, на месте ли внутренности.

«Ты про лекарства не забыл?» — эхом всплывает в голове голос Аллы, и кусочки пазла, затерявшиеся в пучине моего собственного недомогания, начинают складываться в тревожную картину: слова бабы Нины про то, что он держался за ребра и про кровь под носом, эта неестественная скованность в движениях, тугая повязка, проступающая из-под футболки. Кто-то бил его в тот вечер… Жестко и изощренно.

— Что за бинты на тебе? — выпаливаю внезапно даже для себя. Голос звучит тревожнее, чем я планировала. — И о каких препаратах говорила твоя мама? Август, ты в порядке?

— А разве не видно? — Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Чердак пахнет деревом, дождем и чем-то неуловимо приятным. — Вот, застолбил нам место в истории. Теперь мы тут навсегда.

— Не переводи тему. А это, — я тычу пальцем в свежую «наскальную живопись» и пытаюсь сделать строгий вид, — вообще вандализм.

— Это летопись, — поправляет он. Его пальцы осторожно касаются моей щеки. — Через сто лет кто-нибудь найдет надпись и будет гадать, кто же такие были «В» и «восемь» и как сложилась их судьба.

Я поднимаю на него взгляд. Луч проектора выхватывает из полумрака красивое лицо — почему-то серьезное, без тени насмешки. В его зрачках мерцает призрачное сияние киноаппарата. Все мое тело обмякает, и я поддаюсь сладкой слабости в коленях. Смотрю на него и в который раз тону в этом бездонном, игривом омуте.

Его рука скользит по моему плечу, пальцы вплетаются в волосы. Он притягивает меня к себе, но не настырно, дает шанс возмутиться, отпрянуть. Однако мое тело отвечает тихим согласием, и я доверчиво делаю последний шаг.

Второй поцелуй напоминает падение в чарующую пучину. Земля уходит из-под ног, а мир сужается до точки соприкосновения наших губ. Он не спешит, легко ласкает меня языком и, едва касаясь, гладит по спине. В висках стучит, а в ушах все еще стоит звон разбитого хрустального бокала.

Кажется, этот поцелуй длится вечность, у меня кружится голова, и я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха, а на его губах начинает играть та самая лукавая улыбка, от которой у меня сердце трепещет в груди.

— Вера! Ты тут жива вообще? Скрючилась за компом своим. Сидишь весь день безвылазно! — В дверь влетает Дашка, вся на позитиве, словно перезарядила где-то свои солнечные батарейки. — Бежим скорее в «Девятый», а то упрут все слойки по скидке!

Она уже натягивает потертую джинсовую куртку поверх мужской футболки с принтом какой-то забытой группы. Ее рыжие кудри сегодня собраны в небрежный хвост, из которого вот-вот вырвется на свободу половина пружинок.

— Даш, может, ну их? — осторожничаю я.

Не люблю покидать наше логово. Выбираться на улицу я стараюсь по минимуму, поэтому-то и держусь за удаленную работу.

— Сегодня пятница, народ уже потихоньку начинает «гулять», — пытаюсь припугнуть Дашку местными авторитетами. — Опять эти ребята приезжие будут у магазина тереться.

За окном быстро темнеет, а на асфальте от проливного дождя остается лишь блестящая гладь с масляными разводами.

— Ага, счаз! Из-за каких-то удотов оставляешь меня без углеводов? — неумело плетет она рифму, выскакивает в коридор и напяливает каблуки. Иногда мне кажется, что она носит их исключительно с целью использования в качестве оружия. — Давай, пошевеливайся, булочки за полцены сами себя не съедят!

Ее глаза горят азартом полуночной охоты за скидками, а энтузиазм заражает.

— Ладно, ладно, — сдаюсь я. — Только быстренько.

Воздух, еще недавно густой и обжигающий, теперь ласково холодит кожу, а с тротуара поднимается умиротворяющий запах мокрого асфальта — недавний ливень сумел-таки присмирить разошедшийся за несколько дней летний зной. Поселок праздно оживлен, пятница у нас официально приравнивается к всенародному гулянью: из открытых окон машин гремит музыка, из частных дворов доносится запах жареного мяса и раскатистое мужское гоготание. Мы идем быстрым шагом — до закрытия магазина всего полчаса, — и я невольно тушуюсь, стараясь не привлекать лишнего внимания.