— Два, — выдыхает он и сжимает мои пальцы крепче.

— Три, — шепчем хором, одновременно набираем кислород в легкие и опускаемся под воду.

Мы медленно погружаемся на несколько метров, прохлада воды обволакивает кожу. Мое колено намеренно касается его бедра, но я усердно делаю вид, что это случайность. В ответ его рука скользит по моей пояснице, а затем ладонь плотно прилегает к спине: так он ведет меня сквозь толщу воды, направляет в нужную сторону.

Стараюсь открыть веки — глаза режет, точно в них песка насыпали. В полумраке проступают очертания бетонной плиты, покрытой илом и водорослями. Из тины торчит скоба, похожая на ручку. «Неужто тот самый люк? Я думала, россказни о нем — обычные выдумки», — мелькает у меня в голове. Август прижимает мою ладонь к изгибу, заставляет обхватить холодное железо, и вместе мы дергаем вверх раз, другой… Ничего. Только пузыри всплывают к поверхности.

Из поколения в поколение местные дети травят одну и ту же байку: говорят, по центру карьера, на дне, есть отслуживший свой срок дренажный коллектор-убийца. Путь его шахты пролегает глубоко под землей, а выводной канал заканчивается коробом с запечатанным люком. По легенде, инженер не рассчитал силу тяги и установил насосы повышенной мощности. Когда система была приведена в эксплуатацию, никто из лихих любителей ночных купаний не мог и представить, что воронка наделена столь губительной тягой. Тело кого-то из экстремалов закрутило в водоворот и унесло по трубе. Поговаривают, что останки так и не нашли: бетонный отстойник-дробитель принял бедолагу в свои холодные объятия. Бытует мнение, что именно через заржавевший люк у самого берега можно добраться к братскому склепу. Внутри покоятся кости сорвиголов, которые на спор переплывали карьер в часы работы коллектора. Если его отворить, наружу выплеснутся черепа и обломки скелетов.

Смотрим друг на друга, Август пожимает плечами, и мы отталкиваемся ото дна, устремляясь к солнечным бликам.

Я выныриваю и сразу понимаю: что-то не так. Воздух не наполняет легкие, а будто застревает где-то в груди, обжигая. Кашляю, хватаю ртом кислород, тело отказывается слушаться. Я давно не ныряла, потеряла сноровку.

Август же просто вскидывает голову, без лишних звуков втягивает струйку воздуха, не делает резких движений. Я тяжело дышу, поднимаю взор — он смотрит прямо на меня. Не на грудь, не на губы. В глаза. Взгляд становится серьезным, его ресницы, длинные и мокрые, хлопают, сбрасывая капли.

— Ты в порядке? — шепчет он. — Мы были под водой слишком долго?

Я отмахиваюсь, но предательски хриплю на новом вдохе.

— Не бери в голову, пустяковая история.

— Кстати, об историях, ты задолжала мне городскую легенду. Эта дверь — часть местных баек?

Хочу ответить и закашливаюсь сильнее. Он хмурится, тянется ближе, выставляет руку, помогает держаться на воде.

— Напрашиваешься на искусственное дыхание? — Обнимает меня за плечи, все как в полусне. Тепло его кожи просачивается сквозь мокрую ткань между нами, чувствую, как дыхание снова сбивается. Какая-то неведомая сила тянет меня к нему, и я, сама того не замечая, приоткрываю губы.

Вот и первый поцелуй. Август касается меня осторожно, как будто боится напугать, а затем целует с настоящей жаждой.

Вкус воды и солнца на его губах, тепло рук на моей спине — все закручивается в немыслимый вихрь. Мне кажется, что больше не существует ни песка, ни палящего зноя, ни даже самого карьера — только мы вдвоем и этот бесконечный поцелуй.

Его пальцы скользят по ткани футболки, я не отстраняюсь. Август обладает какой-то гипнотической силой, которая заставляет позабыть о правилах приличия и парализует здравый смысл. Я никогда не позволяла ничего подобного местным ребятам, но сейчас уже не думаю о том, как выгляжу со стороны. Только крепче цепляюсь за его шею и растворяюсь в поцелуе окончательно: именно этого я ждала от лета, именно так я хотела чувствовать себя — живой, нужной, влюбленной.

Спустя мгновение происходит воображаемый щелчок рычага, и Август вдруг меняется. Из соблазнителя он перевоплощается назад в озорного повесу, его глаза сияют: он щекочет мне бока, заливается тем самым смехом, от которого волнительные мурашки бегут по коже, проказничает, как ребенок. Я визжу, вырываюсь, брызгаю ему в лицо водой, а он только сильнее хохочет, томное напряжение растворяется в этой нелепой возне.

— Голицын, какого лешего? — проносится над водой голос, полный высокомерного возмущения.

От ледяных ноток в ее тембре у меня стынет кровь в жилах, и даже чудится, будто температура воды в озере понижается. Я до сих пор чувствую на губах тепло от первого поцелуя с Августом, его футболка все еще на мне, но магия мгновения, которое мы делили на двоих, безвозвратно утеряна.

— Ты офигел?! — Девушка нарочито растягивает гласные, да и вообще выступает на правах собственницы, обнаружившей свое имущество в чужих руках.

Август кокетливо наклоняет голову — мокрые завитки ниспадают на лоб. Я инстинктивно прижимаю руки к груди, стараюсь хоть как-то прикрыть несимметрично выпирающие из-под порванного лифчика очертания форм.

На краю пирса, не доверяя прочности прогнивших досок, стоят две девушки. Солнце бьет им в спину, очерчивая силуэты, а я упрямо щурюсь в попытках рассмотреть лица. Хоть у меня не до конца это выходит, общее впечатление составлено — дачницы. Московские зазнобы. Вероятно, законные подружки Августа.

«Зачем я ему вообще понадобилась? — проносится вдруг в голове. — Парню явно скучать не приходится и всегда есть с кем потусоваться».

Первая — та, что возмущена, — высокая, поджарая, судя по всему, атлетка. На ней безупречный голубой сарафан, напоминающий спортивную форму теннисистки. Идеально прямые каштановые волосы доходят почти до ягодиц. Лицо светится здоровьем и следами дорогого многоступенчатого ухода, нос тонкий, а губы, даже сжатые в недовольную линию, все равно выглядят сочно. Но главное — глаза: оценивающие, подозрительные, по-настоящему злые. В ее взгляде уже не просто неприязнь, а направленная на меня откровенная ненависть.

— Настюх, что с лицом? — Август выныривает, подтягивается на пирс, одной рукой удерживает свой торс на пристани, а другой нащупывает щиколотку подруги и принимается щекотать.

Спесь на миг растворяется, а уголки губ Насти непроизвольно тянутся к ушам. Тревога из ее глаз не уходит, но тем не менее эта спонтанная вспышка мягкости заметно преображает суровый облик. Стоило бы ей улыбаться почаще, чтобы людей не распугивать.

Глаза привыкают к солнцу, и теперь я разглядываю особу, стоящую чуть поодаль. Она ниже первой, формы пышнее. Растрепанные на ветру светло-русые пружинки волос обрамляют округлое лицо. На щеках легкий румянец и россыпь аккуратных родинок, которые вызывают умиление. Большие глаза дружелюбно смотрят на Августа, потом на меня. В ее взгляде открытое, почти детское любопытство. На ней тоже дорогие шмотки, но они не создают вызывающего впечатления, все на своих местах, приятный внешний вид.

Для меня эта девушка не выглядит тенью Насти, скорее, ярким контрастом. Ее поза расслаблена, руки свободно опущены.

— Лёля, — представляется она. Я машинально киваю в ответ, высовываю кисть из воды и машу.

— Вера.

— Чего вы там? Рыбачите? Вылезайте скорее. — Я не понимаю, почему Лёля гонит нас из воды, но за то, что она завела непринужденный разговор, я благодарна.

— Ага! Гляди, какую русалку поймал! — Август забирается на пирс, оборачивается ко мне, наклоняется и выставляет руки.

Вода течет с него ручьями, мышцы играют в солнечных бликах, только сейчас я замечаю, какая загорелая у него кожа. Опираюсь о доски ногами и позволяю вытащить себя на пристань.

Взгляд Насти скользит по мне, задерживается на футболке Августа, которая доблестно подчеркивает формы, вместо того чтобы скрывать их. Ее глаза снова темнеют, пальцы непроизвольно сжимают край сарафана.