— Душа моя, как же так… — Слова прерываются всхлипом, и я с ужасом понимаю, что вот-вот доведу мороженщицу до сердечного приступа.

Спешу ее успокоить:

— Заплутала, — выдавливаю улыбку. — Бывает, правда. Не переживайте так, вот только придумаю, как в квартиру попасть, и больше вас не побеспокою.

Нина Михайловна тянется к полке, в ее руках появляются мой телефон, ключи и сарафан. Застываю, не доверяя собственным глазам.

— Как?.. — От нахлынувших чувств перехватывает дыхание, я не то что начинаю плакать — реву как белуга от облегчения. — Откуда у вас мои вещи?

— Часов в шесть, прямо под закрытие ларька, на пороге появился твой московский воздыхатель, — начинает она тихо, словно сама до конца не верит в то, что рассказывает. — Снаружи вроде как всегда, красавец, а присмотрелась: держится одной рукой за ребра, под носом кровь. Лицо целехонькое, но в глазах… — Она качает головой. — Я столько боли давно не видывала. Черепушка целая, а человек едва на ногах стоит. Из какой семьи этот паренек? Кто его родители?

— Я… я не знаю, — проговариваю, заикаясь.

Бабушка делает тяжелый вдох, я сразу пугаюсь, что ей не хватает воздуха. Смотрю пристальнее — руки сильно трясутся.

— Вот, принес твой сарафанчик, — продолжает она. — Достал ключи и телефон, умолял дождаться тебя, не закрывать палатку. Сказал, что сам не может тебя перехватить — должен ехать к брату в больницу. — Она заикается, тяжело опускается на стул. — Все время оглядывался, словно боялся, что кто-то застукает наш разговор. Денег оставил… ты себе не представляешь сколько! Палатка столько за неделю не выручает! Велел тебе тоже передать, вдруг в чем-то нуждаешься.

Продавщица хватается за сердце, потирает область груди — мне не на шутку становится за нее страшно, все таки возраст. Беру ее за руку.

— Нина Михайловна, не надо тревожиться. Все хорошо, — стараюсь говорить как можно спокойнее.

Баба Нина стирает с морщинистых глаз слезы и устало выдыхает что-то несвязное:

— История повторяется… — причитает под нос. — Проклятые песочные часы вращаются, и мы вместе с ними. Вера, детка, не встревай. Держись подальше, береги кости.

Я уже не слышу ее, машинально киваю для вида, благодарю. Подхватываю сарафан, затем ключи. Прижимаю телефон к груди и плетусь к дому, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в боку начинает сильнее колоть.

Вваливаюсь в квартиру, даже свет не включаю, бросаю все на пол и несусь в душ. Ледяная вода бьет по плечам и спине, стекает по коже, унося с собой липкую пыль, кровавый пот и соленые слезы. Намыливаю плечи и чувствую, как ладони скользят по бугристой поверхности — волдыри от ожогов уже начали вскрываться.

С головы до ног обмазываюсь пантенолом, накладываю влажные компрессы, обрабатываю лопнувшие мозоли на ногах, но мне уже плевать на боль. Мысли все время возвращаются к одному: что случилось с Августом?

Представляю пугающую сцену: белоснежная футболка с вышивкой-крокодильчиком, рука плотно прижимается к ребрам, и эта боль в глазах, которую баба Нина даже описать не смогла.

Кто-то бил его, делал это не впервые, ведь знал, куда наносить удары, чтобы не оставить улик. Ни единого синяка, способного привлечь внимание полиции, ни одной гематомы, чтобы медэкспертиза не нашла следов. Это не хулиган с улицы и не случайная драка — так работают те, кто умеет причинять вред и избегать последствий. Люди с опытом в охране, бойцы спецподразделений, бывшие военные или мастера единоборств, которых учили контролировать силу удара и точность попадания. Я слишком хорошо понимаю, как это работает: наставления одного из почетнейших маминых «кавалеров» не прошли мимо. Он любил рассесться на кухне и болтать о подвигах времен, когда работал в ЧОПе.

Опускаюсь на пол прямо у кровати, прижимаю колени к груди и пытаюсь собрать картину по кусочкам. Зачем? За что? И главное — сколько времени у него есть, прежде чем тот, кто это сделал, решит, что пора закончить начатое?

Мысли сбиваются: в висках стучит, тело бросает то в жар, то в озноб, голова тяжелеет. Я еще пытаюсь убедить себя, что это просто усталость, что стоит прилечь, и слабость отпустит. Но недуг вцепляется в меня мертвой хваткой.

Солнце лениво продирается сквозь пожелтевшую гардину, полосы света ложатся на монитор и клавиатуру, подсвечивают пятна на столе и пыль, танцующую в воздухе. В комнате душно и сыро, где-то далеко слышны раскаты грома, а во дворе воцарилась непривычная тишина, даже птицы смолкли, затаившись в ожидании бури.

Я открываю ноутбук, ставлю чайник, захожу на платформу курса по композиции. Сегодня у меня выходной, и день я планирую начать с ритуала: пять-шесть быстрых эскизов в тетради. Карандашом набрасываю условные блоки: заголовок тут, текст там, логотип сюда, не забыть оставить макету достаточно «воздуха». Своеобразная разминка для мозга, чтобы потом не тупить в программе.

Перехожу в цифру: создаю в «Фигме» новый фрейм под афишу, выравниваю все по сетке, выверяю отступы, промежутки, межбуквенные интервалы. Подбираю шрифтовую пару — часами могу ковыряться в каталоге, наблюдать, как кириллица ведет себя в различных шаблонах. Пальцы затекают от клавиатуры и мышки. Перетаскиваю блоки, меняю местами, сравниваю эскизы, смотрю, сочетается ли заголовок с изображением, не «спорят» ли они. На стене приколота памятка по типографике, ловлю себя на том, что по привычке поднимаю к ней взгляд, хотя каждый пункт давно знаю наизусть.

Чай остывает, на тротуарах начинают суетиться дачники и жители поселка, а я в потоке. Это та самая магия, ради которой все затевалось: когда из хаоса пикселей и линий рождается порядок и красота. Мне безумно нравится творческий процесс, кайф с чистого листа.

Но стоит отвлечься от ноутбука, как накатывает тревога. Чувствую, будто всю жизнь только и делаю, что опаздываю. На несколько лет. На курсе все такие же новички, но у многих уже по десятку работ в портфолио. Конкуренция бешеная даже на фрилансе. И главный вопрос, который гложет по вечерам, — где найти тех первых заказчиков, которые рискнут поверить и дадут шанс подняться с нуля? Где гарантии, что я добьюсь успеха в новой профессии?

Телефон тихо вибрирует, на экране вспыхивает ненавистное уведомление. Ремесло, в котором я действительно преуспела, манит назад в свои сети: новое бронирование. Сегодня выходной, но приложение не знает этого слова. Сообщение короткое: «Твоя роль — училка. Очки, пиджак, волосы собрать. Оплата двойная, если все пройдет без заминок».

Иконка без лица, только серая тень и белый квадрат с вопросительным знаком, имя отправителя: «Андрей “Сhe” Катило».

Отбрасываю сотовый, стараюсь углубиться назад в лекцию, но виброзвонок не дает покоя: имя нового пользователя вспыхивает снова и снова.

Вздыхаю, фиксирую черновик, ставлю автосохранение, сворачиваю «Фигму».

Кольцевая лампа на минимальную яркость, теплый свет, камеру опускаю чуть ниже уровня глаз. Фоном служит стена с обшарпанными обоями, но функция «размытия» в приложении превращает ее в модный арт-объект. Готово.

Надеваю пиджак из секонда и белую рубашку, расстегиваю пару верхних пуговиц. Волосы скручиваю в аккуратный пучок, главное — не дать ему понять, что я куда-то собираюсь, иначе точно развалится. Несколькими прядями обрамляю лицо, достаю из ящика компьютерные очки, тщательно протираю стекла.

Затем направляю подсветку в угол комнаты, чтобы в кадре проступили запылившиеся корешки учебников: «Физика», «Химия», «Биология». На стол кладу механический карандаш, прозрачную линейку и леденец на палочке. Конфетами я запасаюсь специально — мужчины среднего возраста тащатся от этой прикормки.

Принимаю входящий вызов, экран делится пополам. У заказчика скрыто изображение, слышен гул улиц, возможно, он в машине.

— Добрый день, Андрей, — моментально вживаюсь в образ, стараюсь звучать уверенно. — Вы почему на лекцию опоздали? Сейчас впишу замечание в журнал.