На одной из стен, чуть в стороне от резного портала, дополняя безобидную композицию из часов с кукушкой и вышивки-гобелена, притулилось старое охотничье ружье. Предмет, в свойствах которого я, как ни странно, разбираюсь. Вскидываю брови и всматриваюсь пристальнее. Это не классический дробовик, а «переломка», которую когда-то мастерски переделали в обрез. Приклад укорочен до предела, но это лишь подчеркивает его брутальную форму — словно притихший хищник, он замер в позиции готовности. Сталь стволов — матовая, с синеватым отливом, а на металлической колодке угадывается гравировка. Это не обветшалый музейный экспонат, а полноценное боевое орудие, пропитанное порохом, уверена, им все еще можно воспользоваться. В доме обитает озорной ребенок, так что надеюсь, наследие тех, кто охотился на торфяных болотах, тщательно обезврежено.

Качаю головой, поражаясь обширности областей своего кругозора. А дело в том, что каждый из маминых ухажеров оставлял в моей памяти какой-то урок. И сейчас, глядя на эту двустволку, я с абсолютной ясностью знаю, как проверить, заряжена ли она. Помню, каким движением переломить стволы и как вложить холостые патроны. Знаю, какой вес ей положено иметь, даже почти чувствую холод приклада на своем плече. Всему этому научил меня один из самых преданных маминых «клиентов» — коренастый охотник, от которого пахло дымом и лесом. Общаться с молодежью он не умел, и наши разговоры всегда сводились к одной тематике: техника безопасности в обращении с оружием. Мы палили по тарелкам из травмата и гоняли на пейнтбол: в какой-то момент слово «промах» стало для меня понятием абстрактным. Я всегда попадала в цель.

Когда он собирался на охоту, я делала все, чтобы помешать ему загубить живность, а вот знания, между делом, мотала на ус: мало ли при каких обстоятельствах придется за себя постоять.

Горько усмехаюсь: неужели хозяева даже не подозревают, с какой легкостью этот предмет интерьера способен уничтожить зыбкий уют?

Перевожу взгляд — внизу меня ждет столовая, наполненная теплом, светом и смехом. На скатерти красуется изысканный советский сервиз, видно, что хозяева бережно сохраняли его на протяжении десятилетий. На широком блюде дымятся сырники с золотистой корочкой, рядом — пузатый кувшин с молоком и миска с черникой. Алла ловко переворачивает лопаткой последние два творожных оладушка и приглашает присесть. Август по-джентльменски отодвигает стул, а Юлик все крутится рядом и рассматривает меня с интересом. Кисть с чистыми свежими бинтами он осторожно придерживает второй рукой.

— Привет, — робко выдыхает он и сразу прячет взгляд.

— Привет. — Я усаживаюсь и протягиваю мальчишке чашку с черникой. — Любишь ягодки?

Он осторожно загребает горсть, сует лакомство в рот, промахивается, пачкается и довольно улыбается, демонстрируя мне заляпанную соком моську. Я кладу ему на тарелку самый большой сырник и собираюсь полить медом.

— Юлик, ты что, с дамой вздумал кокетничать? — встревает Август.

— Ага, — уверенно добавляет Юлик и смотрит на меня пристально. — Но мед мне нельзя. У меня все в полосках будет.

— Аллергия, — мягко поясняет Алла. — Вера, бери варенье. Вишня своя, столько ягод в прошлом году собрали!

Разламываю горячий сырник и заливаю ароматным джемом, пар поднимается кверху, и у меня сводит желудок. Скорее бы попробовать яство! Тепло расползается по телу, я ловлю себя на том, что ем медленнее, чем обычно, растягиваю каждую вилочку.

— С тебя тост, — подмигивает Август и наливает в фужер сок.

Все глядят на меня с любопытством, а я смущаюсь, подбирая слова.

— Спасибо, что приглядели за мной. Я, кажется, никогда не чувствовала себя так спокойно.

Алла улыбается и трясет плечами, будто освобождается от напряжения. Юлик кладет ложку, тянется к моему уху и шепчет.

— А ты останешься? Мы в «Каркассон» поиграем, я построю тебе самый большой замок.

— Уговорил, — отвечаю. — Но сначала смоем твои ягодные усы?

Садимся за настольную игру. Юлик, сдвинув брови, объясняет правила с такой обстоятельностью, будто посвящает меня в древние тайны. Пальчиком он уверенно ведет по картонному полю, размечая будущие дороги, монастыри и города. Речь льется так складно, что я забываю, что мальчишке лет шесть или семь, меня покоряет железная логика этого маленького стратега. Под неторопливым руководством Юлика на столе медленно вырастает наше общее королевство.

Август же, вопреки наставлениям, ставит свои плитки куда попало, ломает стройный замысел младшего брата и делает игру практически непредсказуемой.

— Моя королева, — он отвешивает учтивый поклон, — примите этот замок в знак преданности.

Юлик сердито фыркает и в сердцах сбрасывает фишки братца на пол. Очевидно, его крайне задевает варварская небрежность и бесчестные относительно правил игры манипуляции.

— Август, ты это называешь замком? Какой-то полуразваленный склеп!

— А мне нравится! — заступаюсь я за вновь приобретенные земли. — Юлик, ты не можешь в полной мере оценить дар, потому что сам живешь в замке! У меня картонный, а у тебя тут настоящая крепость!

Я описываю широкий круг руками, очерчивая высокие потолки, массивные дубовые двери и витражные окна.

— Да уж, та еще крепость. — Алла подбирает с пола разбросанные фишки. — Этот дом начал строить прадед моего… — Она делает паузу, словно не хочет упоминать какого-то человека. — Прадед моего мужа. Торф, лес, мастерские. Множество людей трудилось у него в найме в те времена. Годы шли, болота осушались, и к владениям постепенно стали подселяться дачники. Муж рос здесь вместе со своим братом. Каждый раз, как смотрю на препирания Августа и Юлика, представляю, как прежние двое мальчишек — Дима и Денис — носились здесь по лестницам, дрались, спорили, не могли поделить, кто будет спать в башне… И чем это кончилось…

Август закусывает губу. Его взгляд опускается к столу, пальцы перестают теребить картонные карточки. Вечная легкая усмешка сходит на нет, и я поражаюсь метаморфозам.

— Стены крепкие, — вдруг добавляет Алла тихо, почти про себя, — а счастье все равно утекает, как песок сквозь пальцы.

Она резко замолкает, будто ловит себя на том, что сказала лишнего, и принимается аккуратно выкладывать фишки на стол, формируя из них идеально ровную колонну. Взгляд ее ускользает в сторону окна, словно за ним действительно движутся тени прошлого. Я ощущаю неловкость: от этой незаконченной истории веет чем-то трагичным.

— У вас очень по-семейному, — тихо заключаю я. — Спасибо, что приютили.

— С тобой стало как-то светлее.

«Как-то светлее», — повторяю я про себя, и, как по мановению волшебной палочки, комната озаряется ослепительной вспышкой. Солнце, до этого с трудом пробивавшееся сквозь рваные облака, наконец вырывается наружу и своим призрачным теплом начинает щекотать мне щеку. Золотистая полоса скользит по коже, и я ощущаю нежное, почти материнское прикосновение. Теплая рука, словно преодолевшая пространство и время, обнимает меня, и я будто наяву снова слышу смех Юлика, принимаю заботу Аллы и теряюсь во взгляде Августа.

Моргаю и пытаюсь понять, сколько минут я провела, витая в облаках, а солнечный проводник тем временем меркнет. Мир за окном стремительно погружается назад в тень: небо словно перекрывает крышка свинцового люка, а приближающиеся раскаты грома гонят прочь воспоминания о безмятежном утре в доме Голицыных.

Люди на улице ускоряются, смешно семенят, прячутся под навесами, а первые тяжелые капли стучат в мое окно, точно призраки: напоминают, куда могут завести опрометчивые мечты.

Механически набираю на клавиатуре команду, сохраняю макет и закрываю ноутбук. Стук дождя нарастает, превращается в монотонный рокот. Прислушиваюсь к непогоде и понимаю: тот завтрак был последним глотком свежего воздуха, перед тем как все пошло прахом.