Мужики, привыкшие к страху в глазах своих мишеней, к их слезам и уговорам, на долю секунды сначала погружаются в ступор, а затем бросаются врассыпную, но Дашка не промах — выбирает самого нерасторопного и с обещанием такой боли, от которой не спасут ни покаяния, ни молитвы, по самое не хочу засаживает каблук куда-то в область его ягодиц. Начинается схватка.

Моя рука сама собой нащупывает в луже пустую пивную бутылку. Одному приемчику мама меня все-таки обучила: резко бью донышком о кирпичный угол гаража. Стекло взрывается хрустальным салютом, оставляя зигзагообразные узоры по краям. Оборачиваюсь: двоих уже и след простыл — решили не связываться с психопатками. Осталось припугнуть того, с кем Дашка, в общем-то и так справляется.

— Да что же вы делаете, дамы? Нормально же общались, — бормочет мерзавец. Сменил стратегию и притворяется добрым самаритянином.

— Пленных не берем, — вживаюсь в роль, а сама поглядываю на бедолагу, с которым не то местные подонки расправились, не то кто-то другой успел поработать — он неестественно согнулся на земле, а его губы, очертания которых кажутся слишком знакомыми, почти побелели. Начинаю размышлять о том, как скорейшим образом оказать ему помощь.

— Совсем никого? — Голос несостоявшегося разбойника граничит с истерикой.

— Нет, ну легенды же кто-то должен слагать, — моя кудрявая дьяволица пожимает плечами и слегка ослабляет хватку.

Мордоворот пользуется моментом: перекатывается на бок, с трудом поднимается с четверенек и, проваливаясь в ямы на дороге, пускается наутек. Теперь, когда бандитская спесь улетучилась, он напоминает кособокого краба, удирающего от прибоя. Бросаемся с Дашкой к пострадавшему юноше.

Мы легко отделались, но руки все еще трясутся. Разжимаю пальцы — бутылка разбивается об асфальт, ее острые фрагменты с треском летят во все стороны. Звон бьющегося стекла на мгновение возвращает меня в тот вечер, когда Алла схватила хрустальный бокал и сгоряча метнула о стену. Осколки, рассыпавшиеся по полу холодными гроздьями, оказались предвестниками беды. Той, что вошла в дом грузно и основательно, но затаилась, чтобы сдетонировать спустя время.

Август

Губы до сих пор горят — ее поцелуй, наивный и нежный, со сладким привкусом вишневого бальзама, кажется единственным, что имеет значение. Чувствую, как она обмякает в моих руках, слышу, как сбивается ее дыхание и с умилением наблюдаю, как жадно она хватает воздух. Жду мгновения, когда мы снова окунемся в умиротворяющий омут. С ней я забываю про ломоту в теле, про трещины в ребрах и про свинцовую тяжесть в груди. Стирается сама мысль о том, что за пределами пыльного чердака существует полный жестокости и несправедливости мир.

Но вопреки магии мгновения, реальность все же врывается в наше убежище.

Сначала слышу ненавистный голос — грубый, захлебывающийся желчью. Потом — короткий, нечеловеческий рык, будто исходящий из нутра зверя. Рев пропитан болью и раздражением. Я замираю. Вера чувствует это: пальцы судорожно цепляются за мою рубашку.

— Стекло, Август, — шепчет она. — У Аллы бокал разбился, я видела, пока была внизу.

Меня обдает волной жара. Он наступил на осколки. Сейчас его ярость, обожженная внезапным физическим страданием, обрушится на маму. Он не простит ей такой оплошности. Погром в крепости никогда не сходит нам с рук.

Тишина внизу становится натянутой, и мое сердце останавливается. Я знаю — в этом безмолвии зреет удар. Сценарий всегда один и тот же: сначала пелена перед глазами, потом вспышка бешенства.

И да, это действительно происходит. Мое тело рефлекторно сгруппировывается — узнает пьесу, которая проигрывалась множество раз. В голове проносится свист рассекаемого воздуха, всегда предвещающий оглушающую пощечину. На яву же слышен мощный грохот, будто кто-то ударился о сервант с фарфором.

Год затишья, и все по новой. Ровно триста шестьдесят пять дней он держался и сорвался в тот миг, когда я позволил себе отлучиться на карьер.

Мы с семьей понимали, что это была ловушка, но так и не разобрались, для чего он давал нам ложное ощущение безопасности. Чтобы мы подготовились? Чтобы искали лазейку из клетки и, наконец, окончательно осознали, что бежать некуда? Его влияние — невидимая сеть, опутавшая город, прятаться точно негде.

Следом по коридорам прокатывается сдавленный женский вопль. Картина в голове вырисовывается сама собой: мама на полу, волосы липнут к лицу, трясущиеся руки вслепую ищут опору. И снова удар — сокрушительный, тяжелый. Звук, от которого все сжимается внутри. Стоны уже не слышны, значит, она не в силах защищаться.

Адреналин бьет по вискам, пальцы сжимаются в кулаки. Каждый мой нерв натягивается, как трос. Надо отвлечь его от мамы, пусть оторвется на мне. Стою, стиснув зубы, и в вихре эмоций формируется холодный расчет. Нужна безоговорочная схема действий, у меня нет права на ошибку. Юлик… он, скорее всего, уже затаился в самом дальнем углу — этот ритуал мы с ним отработали до автоматизма. «Чуешь угрозу — стань невидимкой». Его инстинкты срабатывают безотказно, даже с учетом того, что отец никогда его не касался.

Вера… Я чувствую, как она сильнее сжимает мою ладонь, и в этом жесте — вся надежда, которую она на меня возлагает. Мысли о ней, о ее безопасности разжигают внутри неукротимую решимость. Однажды она уже пострадала из-за меня — это не должно повториться вновь. Никогда.

Мне нужно уберечь ее, стать той каменной стеной, которая защитит от любого удара. Я должен не просто вытащить ее из этого кошмара — я обязан исключить любую возможность повторения эпизода. Из ее памяти должен исчезнуть маршрут, пролегающий к этому дому, должно стереться ощущение страха, которое она сейчас испытывает, да и мой образ должен раствориться в небытии, не оставив и мимолетного воспоминаниям. Так будет безопаснее.

Я поворачиваюсь к ней, заглядываю в широкие, испуганные глаза.

— Слушай внимательно, — мой голос звучит тихо, но не оставляет зазора для возражений. — Ты останешься здесь. Не спускайся вниз ни под каким предлогом. Что бы ты ни услышала.

Она тут же пытается воспротивиться, хватает меня за рукав:

— Даже слышать не хочу, Август! Я пойду с тобой! Я помогу!

— Нет! — резко обрываю ее, сжимая плечи так, чтобы она почувствовала всю серьезность моего намерения. — Ты поможешь, если сделаешь, как я говорю. Ты выйдешь отсюда только когда внизу воцарится мертвая тишина, а его авто скроется из вида. Только тогда. Обещай мне.

В ее глазах плещется то ли неподдельный ужас, то ли бунт. Не могу распознать точно. Она такая хрупкая и одновременно такая несгибаемая.

— Я позову соседей, вызову полицию!

— Стоп. — Перебиваю ее на полуслове. — Я не позволю этому чудовищу даже взглянуть на тебя. Поклянись, что будешь сидеть тут тише воды, ниже травы, пока не услышишь, как он уезжает.

Мне наконец удается до нее достучаться. Медленно, будто вся сила ее воли направлена на этот минимальный жест, она кивает.

Вера

Август в последний раз оборачивается ко мне, в его взгляде смешиваются тревога и прощальная нежность. Затем он выключает проектор и спешно покидает чердак. Дверь затворяется с тугим, негромким хлопком и отрезает меня от дневного света.

Густая тьма тотчас поглощает все вокруг. В ушах нарастает звук, похожий на монотонные удары состава по рельсам, — это кровь приливает к вискам. В груди колотится мое маленькое, перепуганное сердечко.

«Поклянись», — его слова крутятся в голове, как на повторе. — «Тише воды, ниже травы». Даже вдох боюсь сделать: ощущаю себя лягушонком в огромном чане, где вода медленно, но верно подходит к точке кипения.

Сначала снизу доносится грохот бьющейся посуды. Звук, который пробирается под кожу. Потом — голос Августа. Ровный, низкий, настойчивый. Он будто дрессировщик, заманивающий в силки взбесившегося хищника.