— Ну Бесстыжева! А о каком расследовании идет речь?

— Я долго не знала, стоит ли соваться туда, но я выяснила, что дом, в котором располагается магазин «Усадьба», раньше принадлежал родственникам Анфисы. Именно там она жила в девяносто пятом. Почему-то хочется взглянуть на магазин другими глазами.

— А почему раньше не сказала?

— Не хотела, чтобы у тебя голова была занята лишними фактами. Не стоит тебе сейчас отвлекаться от поставленных целей.

— Это оскорбление? — начинает ржать он. — Хочешь сказать, мозг спортсмена не способен удержать в голове так много информации?

— Боюсь, твой мозг, как и твое расписание, должны быть переведены сейчас в режим жесткой оптимизации.

Август улыбается, берет меня за руку и вдавливает педаль газа в пол. Устремляет нас навстречу сомнительному приключению. Мне нравятся наши доверительные отношения, он никогда не ставит под сомнение мои идеи, вместо этого он расчетливо анализирует их, изучая, к каким последствиям задумки могут привести. Если проблем не обнаруживает, всегда помогает воплотить намерение в жизнь. Я никогда и ни от кого не получала большей поддержки.

Аккуратно уложив купленные шпалеры на крышу авто и закрепив их ремнями, Август обменивается с продавцом парой небрежных фраз о качестве древесины.

— Крепкая сосна, — уверенно заключает он, похлопав по одной из планок. — Долго прослужит.

Владелец магазина, мужчина лет сорока пяти с добродушным, уставшим лицом, на мгновение замирает, и уголки его губ трогает сдержанная усмешка.

— Лиственница, — мягко, почти извиняясь, поправляет он и вытирает руки о фартук. — Сосна для внутренних работ, а в земле сгниет быстро. А эта хоть сто лет простоит. Выбор правильный сделали.

В его голосе нет и тени высокомерия, только спокойная уверенность мастера, которому приятна похвала даже от дилетанта. Август, чуть смутившись, одобрительно кивает, и они заводят непринужденный разговор о плотности древесины, о пропитках, о том, что за качеством стоит ехать только сюда. Вижу, как владельцу льстит уважительный тон городского франта.

— Спасибо вам за труд, — встреваю, почуяв лазейку. — А то сейчас пришлось бы в Ногинск гнать за досками — удовольствие так себе, оценка ниже средней.

Мужчина усмехается, одобрительно поглядывая на наш загруженный автомобиль.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. На отца внезапно свалилось наследство. Так мы и перебрались поближе к Москве в девяностые годы, — делится он воспоминаниями, обводя широким жестом территорию. — Получили здесь землю, какой-никакой дом и сразу принялись ремонтировать. А пока строительные работы велись, поняли: мотаться за каждой гайкой по области — настоящее разорение. Вот и открыли свою точку. Так, с нуля, по кирпичику.

— Наследство, — повторяю я с нарочитым, мечтательным вздохом. — Звучит как сказка. Кстати, я слышала, в этом доме когда-то жила местная знаменитость. Нам задали в универе подготовить материал для студенческой газеты. В свет выйдут статьи о людях, которые оставили след в истории, но сами при этом скрылись в тени. Девушку звали Анфиса Ланина. Нам в школе часто про нее рассказывали, надеялись, что когда вырастем, пойдем по ее стопам и будем поднимать на ноги поселок.

Владелец на мгновение замирает, его взгляд становится отстраненным. Видимо, мысленно бороздит просторы памяти.

— Анфиса, значит? — произносит он. В его голосе не слышится удивления. — Да, припоминаю! Она уехала почти сразу, как бумаги о наследстве вступили в силу. Даже вещи свои не забрала. Отец до сих пор чемодан с ее пожитками в кладовой держит. Все ждет, вдруг вернется: родная кровь, как-никак.

— Это очень… благородно с его стороны, — осторожно замечаю я, чувствуя, как учащается пульс.

— Да, папа у меня такой, — пожимает плечами мужчина, и в его простых словах слышится безмерная любовь. — Он и кров ей предлагал, думал, заживем сообща и работу. Я тогда пацаном был. Не срослось, как-то, она решила заграницу податься. Честно, не думаю, что Анфиса вспомнит когда-то про нас или свое скромное имущество. А если вам для статьи… могу показать, что осталось. Мало ли, какая безделушка поможет раскрыть «внутренний мир» благодетельницы.

— Ой, отличная идея! Это было бы здорово!

Хозяин кивает и ведет нас сквозь магазин к заднему двору. Далее мы попадаем в жилой дом и по узкому коридору проследуем к подсобке, заставленной ящиками и повидавшей виды утварью. Возле дальней стены под стопкой старых одеял стоит небольшой чемодан из искусственной кожи. Пыль лежит на нем ровным, нетронутым слоем.

— Вот он, изучайте. Я на точке буду, — говорит мужчина и выходит, оставляя нас наедине с прошлым.

Я приседаю, руки покрываются мурашками. Чувствую, что вот-вот прикоснусь к чужой истории. Август молча стоит рядом, его рука ложится мне на плечо. Опускаю кладь на бок и поднимаю крышку — наружу вырывается запах запылившегося постельного белья, которое некогда было безупречно отутюжено и сложено аккуратной стопкой.

Перебираю сокровища, нахожу два платья из легкого ситца с мелким цветочным узором: одно — голубое, другое — бледно-желтое. Ниже — шерстяной клетчатый платок, деревянный гребешок с выцветшей росписью и несколько вышитых салфеток, где петухи и цветы ярко очерчены крупными стежками. На самом дне — стопка книг в потрепанных переплетах: «Анна Каренина», сборник стихов Ахматовой, учебник по истории искусств. Целая жизнь хрупкой девушки уместилась в одном саквояже.

Между книг угадывается черный каркасный чехол. Август сразу тянется за ним: в свете лампочки Ильича возникает брутальный корпус и блестящий объектив. Импортный пленочный фотоаппарат, который наверняка было не достать в девяностых. Голицын осматривает технику как святыню, проводит пальцем по холодному металлу, находит заметную царапину на корпусе и хмурится. Потом его пальцы скользят к боковой защелке.

— Вер, — его голос звучит приглушенно, будто мы в библиотеке, — здесь есть пленка.

Он аккуратно открывает отсек. Внутри, на бобине, видна темная лента — я закрываю глаза, словно взглядом боюсь засветить драгоценную находку.

— Курок затвора ходит туго, значит, кассета использована до конца, — объясняет Август.

— Осторожно. Главное, ничего не повредить. Август, это же… это могут быть последние кадры из жизни Анфисы.

Он осторожно закрывает отсек, и его взгляд встречается с моим. В глазах то же самое осознание. Мы вертим в руках не просто вещь, мы нашли капсулу с остановившимся временем. Здесь, на этой пленке, законсервировано лето девяносто пятого года. Двадцать четыре кадра хранят в себе последний взгляд Анфисы на окружавший ее мир.

Мы договариваемся с владельцем магазина, что заберем чемодан. Уверяем, что хотим создать не просто статью, а сделать для студентов полное погружение в мир лирической героини. «Во имя науки», — согласовывает он нашу затею и, помимо обещания бережно хранить памятное имущество, просит оставить контакты.

Салон «Кодак» на окраине ближайшего крупного города встречает нас наглухо запертой дверью. Хотя, судя по табличке, до окончания работы еще целый час. Мы с Августом слышим, как внутри кто-то копошится, шаркает ногами, а еще присутствие незадачливого сотрудника выдает свет, льющийся сквозь замочную скважину. Не сдаемся, напористо стучим. Дверь нехотя отворяется.

Мужчина в выцветшем халате, кажется, искренне удивлен появлению на пороге его конторы живых клиентов. Он берет кассету с подчеркнутой осторожностью и обещает сделать все «по высшему разряду», хотя на стендах висят образцы фотографий с желтизной и размытыми контурами. Следующий час, который тянется как резина, мы сидим в напряжении: чтобы разрядить атмосферу, Август показывает мне мемы на телефоне и периодически щекочет.

Получаем долгожданный пакет. Конверт теплый, будто только из печки.

В машине Август включает максимальное освещение, а я с треском разрываю упаковку. На колени высыпается стопка снимков — несколько дублей каждого кадра, как мы и просили. Мы склоняемся над ними, отгородившись от внешнего мира тонированными стеклами, и перебираем картинки одну за другой.