— Так, аккуратнее, товар штучный, импортный. Лимитированная коллекция! Лифт у нас отсутствует, так что, — она демонстративно начинает делать разминку, — разогреваем плечевые суставы.

Эти двое создают буфер между мной и свалившимися на голову превратностями судьбы. Я бы не смогла выдержать подобный удар в одиночку. Ребята проводят Августа через порог квартиры и укладывают в мою постель. Я тем временем нахожу спиртовые салфетки и уже подготавливаю кожу к инъекции. Витька поправляет подушку, Дашка приглушает свет — вместо ночника она развешивает над изголовьем запутанную, как вся моя жизнь, гирлянду со звездочками. Даже в теории я не могла предусмотреть подобного развития событий: призрачные очертания прошлого не просто обретают плоть, они еще и уютно зарываются носом в плед, скомканный у изголовья моей кровати.

Теплый свет озаряет лицо Августа. Я смотрю на него и не могу сказать, минута прошла или десять: с момента, как я села на край матраса, время остановилось. Мой мозг пытается обработать информацию, сравнивает черты лица с тем эталоном, что хранился в памяти долгие годы, происходит верификация. Почти каждая линия находит совпадение с базой архивных данных даже с учетом того, что Август неприлично возмужал, а его волосы перекрашены в темный оттенок. В моем организме начинает происходить химическая реакция.

Его сон будет глубоким и продолжительным — организму потребуется время, чтобы устранить последствия тяжелой гипогликемии. Мне очевидно, что появление Августа здесь не было запланированным: диабетик с опытом не допустил бы столь критического снижения сахара. Его визит в поселок связан с каким-то кризисом, а не с моей персоной. Вряд ли он приехал, чтобы повидать меня.

Ставлю на тумбочку сок, фрукты, подготавливаю глюкометр. Все должно быть под рукой. В мире, который перевернулся с ног на голову, я цепляюсь за эти простые алгоритмы.

— Добрых снов, Август.

С Дашей мы познакомились на фабрике в индустриальном городке — в том месте, куда меня «сослал» Седов. Мера была жесткой, но необходимой: скоропостижный отъезд сохранил мне жизнь. После инцидента в аэропорту, в ходе которого я подожгла паспорт высокопоставленного гражданина, меня задержали и изолировали как потенциальную террористку. Мир сузился до размеров камеры и бесконечных циклов допросов. Полковник Седов в тот момент занимался эвакуацией Августа и его семьи, поэтому не сразу смог разыскать меня и взять следствие под собственный контроль.

Когда он, как хладнокровный профессионал, перенял бразды правления, я получила долгожданную, но последнюю весточку о дорогих людях. Седов кратко изложил, что я подарила Голицыным жизнь и свободу и что он никогда не встречал человека, в чьем хрупком теле была бы заточена столь безумная сила. Комплимент, безусловно, лестный, но добрые слова не гарантировали мне смягчения наказания. Тюрьма все еще маячила на горизонте.

Тем не менее Седов пообещал сделать все, что от него зависит, чтобы справедливость восторжествовала. Слово он вскоре сдержал: благодаря его связям удалось передать дело доверенным людям, которые вывезли меня из региона и не дали рассекретить личность. Денис не знал, над кем вершить возмездие.

Так я и залегла на дно в городе, где никого не знала и никому не была нужна. Хоть вероятность, что здесь наши с Голицыным-старшим пути вновь пересекутся, близилась к нулю, но эта вынужденная изоляция стала ловушкой для моего ментального здоровья. В тишине и монотонном однообразии то, что начиналось как предсказуемая реакция на стресс, методично перерастало в тяжелое депрессивное расстройство. Сон если не изобиловал кошмарами, то представлял собой череду коротких забвений, а еда утрачивала вкус. Болезнь проникала в каждую клетку, замедляя ход мыслей и превращая простые процессы — поднять руку, встать с кровати — в невыполнимые задачи. Мое состояние приобрело клинический характер, который местному государственному медицинскому учреждению показался неукротимым.

Поначалу я старалась оказать себе помощь самостоятельно — весь мой заработок уходил на визиты к дорогостоящему психологу, а затем к психиатру. Седов тоже принимал участие: поддерживал деньгами и не редкими звонками, помимо отеческой заботы он ежегодно дарил мне полисы медицинского страхования в частных клиниках и снабжал контактами именитых специалистов. Но поставить меня на ноги могло лишь одно противоядие — весточка от Августа, к мольбам о получении которой и сводились все мои с полковником разговоры. Всем участникам операции строго-настрого было запрещено регистрироваться в соцсетях, поэтому связаться друг с другом без посредника у нас с Августом не было возможности.

В ответ на мои уговоры Седов с негодованием напоминал, что мне, как никому другому, должно быть очевидно: пытаться выведать конфиденциальные сведения — верх безответственности.

Наблюдая, как день ото дня я чахну все сильнее, Седов, видимо, решил пойти на крайние меры и сорвать заскорузлый пластырь: он обрушил на меня утверждение, что Август давно живет полной жизнью, обрел тесный круг общения и обзавелся новой любовью. Чего искренне и мне желает.

Только со временем я поняла, что полковник — мужчина советской закалки — думал, что подобный прием встряхнет меня: заставит расправить плечи, выбраться из кокона и влюбиться в какого-нибудь парнишку с фабрики. Он правда верил, что я возьму себя в руки и начну новую жизнь. Но вопреки всему, эти известия, достоверность которых я не могла ни проверить, ни опровергнуть, погасили последнюю животворящую искру, что тлела внутри меня в ту пору. Если раньше я держалась за призрачную надежду, что Август думает обо мне, ждет и обязательно найдет способ забрать к себе, то теперь она окончательно рухнула.

Венцом распада моей сущности стала весть о трагической смерти Венеры Добронравовой, особы, чей облик — строжайшая тайна, но чье доброе имя всегда на слуху. Именно ее личность я столь безнравственно присвоила себе в ночь заключения «контракта». Я и представить не могла, что таким образом подпишу ни в чем не повинной девушке приговор: была уверена, что принадлежность к кругу избранных гарантирует ей абсолютную неприступность.

Хотя формальных доказательств у меня не было и я не знала, что конкретно случилось с Венерой — подробности не просочились в сводки новостей, — в глубине души сомнений не оставалось: ее кровь была на моих руках. Имя «Венера Добронравова» стало для Дениса единственной зацепкой. Ему нужно было с кем-то поквитаться за побег семьи, сожженный паспорт и нарушение условий «контракта» — правил его любимой игры. Череда событий дискредитировала его мощь в глазах влиятельных покровителей. Уничтожая Венеру, он, вероятно, тешил эго, затирал следы публичного унижения и возвращал себе статус властелина, способного дотянуться даже до самого неприкосновенного небожителя.

Месть наемников Дениса Голицына была настолько чудовищной, что тело, некогда искрящееся жизнью, превратилось в бесформенную массу. Ни он, ни его люди так и не поняли, что за всеми перипетиями стоит совершенно иной человек.

Вместе с Венерой в тот день умерла и я. Точнее, мое физическое тело еще сражалось за существование, но ментально я растворилась в небытие.

С тихим скрипом входная дверь закрывается за Дашей и Витей, а после их шаги растворяются на просторах лестничной клетки. Услышав, что за стеной Август начинает приходить в себя, они благородно решают смыться. Дают нам пространство, а сами отправляются на поиски провианта к завтраку.

Минувшую ночь мы втроем не сомкнули глаз: присматривали за Голицыным. Я настояла на том, чтобы не вызывать ему скорую: не знаю, в каком статусе он прибыл в Россию, но если он все еще в розыске, то лучше бы ему не попадать в городские реестры. Протокол действий при диабете у меня доведен до автоматизма — эти знания пережили и пять лет разлуки, и клиническую депрессию. От них не избавиться просто так.