Но даже при стопроцентной уверенности в стабильности состояния Августа сон прошлой ночью был для меня невозможен. Любовь всей моей жизни сопит сейчас на расстоянии вытянутой руки. Прямо тут, за тонкой панельной стенкой. Это не метафора, а неоспоримый факт, отменяющий любую биологическую потребность.

В неестественной для нашей квартиры тишине я слышу биение собственного сердца. Сижу на кухонном подоконнике, колени прижаты к груди, а стекло приятно охлаждает спину. Иначе я бы точно покрылась испариной. За окном, в сизом утреннем свете, гордо возвышается ларек — наша отправная точка.

Звуки полного пробуждения не заставляют себя долго ждать, сначала слышится скрип кровати, а за ним — сдерживаемый стон. Реальность насильственно врывается во временное убежище, которое мы предоставили Августу, и застает его врасплох. Я слышу, как он поднимается, как ступни тяжело опускаются на половицы. На секунду он затихает, наверное, осматривается, изучает территорию. Не думаю, что он забыл, как выглядит моя комната, мы провели здесь не одну бурную ночь.

Представляю, как его взгляд, мягкий и растерянный, скользит по гирлянде, по стакану с соком, по несменным обоям. Каждый из этих бытовых предметов — элемент самодельной машины времени.

Мне не терпится обнять ненаглядного «мальчишку», коим он, конечно, давно не является. Хочу скрестить руки у него за спиной, прижаться покрепче и больше никогда не отпускать. Не было и дня, чтобы я не думала об Августе, но эта одержимость не дает мне права на слабость. Наши пути разошлись много лет назад, он с легкостью отрекся от своих чувств, чего и мне пожелал.

Шаги приближаются, становятся все отчетливее, он покидает спальню и направляется к обшарпанной кухонной двери. Костяшками пальцев он делает несколько номинальных, коротких ударов по косяку, а затем распахивает створку. Я замираю.

Август нависает в проеме, массивный, как скала. Мне не хватает кислорода. Его плечи заполняют все дверное пространство. Делаю глотки воздуха чаще, пытаюсь решиться на то, чтобы посмотреть ему в глаза. Скольжу по губам, по скулам, и вот мы встречаемся взглядами: мой ласковый и немного испуганный, а его потухший и надменно-суровый. Я всматриваюсь в его лицо пристальнее, ищу хоть какие-то проблески былого тепла, он настороженно разглядывает меня в ответ.

— Сколько я здесь? — Август будто не вопрос задает, а выдвигает требование. Его сухой и низкий голос лишен какой-либо интонации. В речи слышится легкий налет американского акцента.

— Как ты отдохнул? Тебе было комфортно? — лепечу какую-то околесицу. Не успела даже прикинуть, с чего бы начать разговор.

— Ты действительно думаешь, что меня волнуют удобства?

Его вторая реплика — булыжник, сорвавшийся со склона и ударившийся о воду. Валун тянет за собой веревку, второй конец которой примотан к моей шее.

— Август… — Я прокашливаюсь, но даже не успеваю начать предложение, он перебивает меня.

— Сколько я здесь? — повторяет он громче. — Я что, недостаточно четко формулирую вопрос?

— Часов десять-одиннадцать. — У меня стучат челюсти, зуб на зуб не попадает. Но это не страх, внутри кипит злость. Почему он так со мной разговаривает?

Выразить протест я не успеваю, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и, даже не взглянув на меня, следует прочь из квартиры. Вчера я обшарила все его карманы, у него нет с собой ни денег, ни документов, ни карт, ни рюкзака, в котором все это могло бы поместиться. Он ранил меня своим грубым тоном и уничижительным приветствием — мне больно и очень обидно, — но здравый рассудок берет верх: что, если после приступа он все еще чуток не в себе? Иначе нельзя объяснить его поведение.

Бросаюсь вдогонку.

— Август, — свешиваюсь с площадки и сдержанно окликаю его, стараясь не привлекать внимание любопытных соседей. — Куда ты ломишься? Не будь кретином, вернись внутрь!

Он останавливается, достигнув цоколя, и вскидывает на меня взгляд. Ледяной. Безжизненный. Без всяких сомнений я понимаю: наша любовь мертва. Ее либо преднамеренно погубили, либо она не существовала в помине. Я жила иллюзией, которую лелеяла все эти годы.

— Переадресуй свои указания тому, для кого выполняешь роль подстилки, — выдавливает он сквозь зубы.

Я не верю, что он произнес это вслух. Слово «подстилка» действует как реагент и вступает в химическую реакцию с болезненными воспоминаниями из детства. Его язвительная реплика метит аккурат в самое больное место и разрушает барьер между настоящим и прошлым. Голос Августа, сознательно применившего против меня столь губительное оружие, сливается с перекличкой дворовой шпаны, которая не давала мне проходу все детство. Именно местные подростки с их злыми языками и положили начало глубинной травме.

На миг в его некогда прекрасных глазах все же проскальзывает что-то живое. Парадоксально: он хотел ранить меня, но по каким-то причинам обжегся сам. Мышцы на его скулах напрягаются, он поджимает губы, и я наблюдаю, как с уст готовится сорваться раскаяние. Не нужна мне его жалость! Не позволяю Августу даже рта раскрыть, работаю на опережение.

— Смотрю перед собой и вижу пустое место, — заявляю ледяным тоном.

Я выставляю этот щит, хотя последний трос, на котором держалось мое самообладание, давно уже лопнул. Можно было бы и промолчать. Единственное, чего мне хочется, — запереться сейчас в комнате и прорыдать ближайшее столетие.

Подъездная дверь отворяется, пропуская в затхлый предбанник глоток свежего воздуха и немного солнечного света. На пороге возникает Дашка — лучезарная и, как всегда, невозмутимая. Она тут же спихивает Августу в руки пятилитровую бутыль с водой.

— Ой, как хорошо, что встретил. Вера упоминала, какой ты джентльмен.

По тону Бабочкиной до конца не ясно, обращается она к Августу с укором или же нет. Я почти ничего не рассказывала о нем. Отмечала лишь один факт: Август Голицын — причина, по которой мое сердце оказалось расщеплено на миллиард разрозненных частиц.

За Дашей в холл вваливается Витя — затаскивает увесистые пакеты.

— Овсянка, сэр? — радостно предлагает он, перехватывает сумки одной рукой, а второй дружески похлопывает Августа по плечу. — С коричкой, с орешками! Прочли про твой сахар. Геркулес для диабетика, оказывается, — самое полезное блюдо. Как себя чувствуешь?

Я вижу, что Август в шоке от излившейся на него доброты и теплоты. Он замирает, словно от удара в солнечное сплетение, а затем поднимает на меня растерянный взгляд. Похоже, только сейчас до него доходит, что ни лекарств, ни даже денег у него с собой нет. Рана, оставленная острием его искренних оскорблений, все еще кровоточит, но я не могу выгнать его прямо сейчас, не возьму грех на душу. Вот пополню его карманы инсулином, а потом пусть катится на все четыре стороны.

Возвращаемся в квартиру. Мы с Августом держимся подальше друг от друга, стараемся не пересекаться взглядами и избегать любых прецедентов для общения. Напряжение можно резать ножом, но Дашке с Витей все нипочем, они по-очереди представляются, потом начинают кулинарить, задорно шутить и подготавливать почву для конструктивного разговора. Чтобы помочь Августу, нам необходимо понимать, с какой целью он пожаловал в поселок, куда делись его документы и какой вообще у него план.

По истечении получаса я собираю пустые тарелки, засовываю их в раковину и принимаюсь мыть. Отличный способ спрятать глаза и занять руки, пока Дашка, как бравый парламентер, сражается с раздувшимся по непонятным причинам эго Августа. Она вытирает стол, пританцовывает, ловко создает иллюзию отлаженной жизни. Витя разливает заварку по кружкам, а потом громко прихлебывает ароматный чай, заполняя хлюпаньем неловкие паузы. Напряжение никуда не испаряется, но все немного притираются друг к другу.

— Ну все, дружочек, время — деньги. Выкладывай, какой у тебя лор? — атакует Дашка Августа молодежным сленгом.

Тот ничуть не теряется, видимо, в Штатах тема ходовая.

— У вас тут сейв-зона? — снова с легким осадком американского акцента уточняет он.