— Я не знаю, что произойдет в ближайшее время, Вер, — вдруг произносит Август, в его голосе нет ни капли жизни. — Я не могу обещать, что позвоню тебе вскоре.

— Ну, как мы выяснили, видеть будущее — это по моей части.

— И что ты видишь? — Голос садится, он обращается ко мне почти шепотом.

— Вижу завтрашний день. И то, с каким удовольствием ты уплетаешь рожок. До скорого, Август. — Я легко целую его в щеку, стараясь вложить в мимолетный жест всю нежность, на которую способна.

Я обязана заставить его поверить в то, что «завтра» обязательно наступит.

Водитель бесшумно открывает дверь — чувствую себя героиней фильма. Темный салон встречает запахом кожи, дорогих духов и холодной подсветкой. Настя сразу впивается в меня взглядом, изучает настрой.

Протискиваюсь внутрь, стараясь не удариться головой о железную каемку, и плюхаюсь на сиденье. Неловкость смешивается с чувством прельщения — меня будто пригласили в закрытое сообщество.

— Ничего себе тачка, — начинаю диалог первой, чтобы разрядить обстановку. — Какой у нас прогресс! В прошлый раз ты оставила меня в чем мать родила, а теперь на лимузине катаешь.

— Сойдет в качестве компенсации морального ущерба? — Настя усмехается, обнажая белоснежную улыбку. — Главное, к хорошему не привыкай.

— Давай сразу к делу? Зачем я тебе понадобилась?

— А можно мне первой удовлетворить любопытство? Все же я потратила время и силы, чтобы выдернуть твою невинную душу из токсичной обители. А ты взяла и нырнула обратно. В чем прикол? Тебе жизнь не мила?

— Тогда, на карьере, ты сказала, что благополучие Августа дорого стоит. Что именно тебе пришлось отдать за него? Свою совесть? — Не успеваю сдержать ухмылку, шутка кажется мне крайне удачной.

— Можно и так сказать. — Насте не до смеха. — У нас ничего не выйдет, если будем на вопросы друг другу вопросами отвечать.

— Ты молодец, что полицию вызвала, — зарываю я топор войны.

— Спасибо. Да что с них толку, как с гуся вода. Ты вот с дробовиком куда лучше выступила, — делится она встречной похвалой.

— Правильно говорить «как с козла молока», — поправляю с улыбкой. — Мне даже приятно, что Настя пытается приправить свой московский говорок простоватыми выражениями. — От ружья тоже эффект минимальный.

Диалог сходит на нет, и мы замолкаем, сложившаяся тишина вопреки всему кажется комфортной. В Настином взгляде я считываю то же немое озарение, которое зреет у меня внутри: мы могли бы стать отличной командой.

— Я поделюсь всем, что знаю, — Настя первой нарушает молчание. — Но обещай мне: Август никогда не должен пронюхать о нашем разговоре.

— По рукам, — хмыкаю я. — Выкладывай.

Настя откидывается на спинку сиденья, ее взгляд устремляется в окно, но мысленно она будто блуждает по закоулкам прошлого.

— Я знаю Августа с двенадцати лет. Он всегда был… другим. — Ее голос становится тише, мягче, мне непривычна эта перемена. — Не таким, как избалованные мальчишки из нашего СНТ. Слишком спокойный, слишком вежливый. С этими бесконечными синяками, которые никогда не сходили, и с глазами — прекрасными, но будто уже повидавшими все самое страшное, с чем может столкнуться человек. Дети дразнили его, и я, стыдно признаться, тоже поддакивала. Хотя уже тогда поражалась его манерам и галантности.

Настя замолкает, и я слышу, что она старается справиться с комом в горле.

— Когда нам было лет пятнадцать-шестнадцать, я наконец перестала кривляться и сумела завязать диалог. Мы целыми днями гоняли на великах, исследуя потаенные закоулки. Август неудержимо рвался прочь от отчего дома, а я… только и грезила, как бы скорее запереться с ним на чердаке.

Голос Насти становится еще теплее, в нем появляются те интонации, которых я раньше не слышала.

— В Москве мы встречались после школы, катались на коньках, прятались от дождя в Ленинской библиотеке. А когда приезжали загород я практически не вылезала из их коттеджа. Мы забирались под крышу, делились самыми глупыми мечтами и смотрели на звезды. Он никогда не предлагал мне встречаться, но я всегда называла его не иначе как «будущий муж» и влюблялась все сильней с каждым днем.

Она резко проводит рукой по глазам.

— Непонятно было только одно: Алла и Август почему-то делали все, чтобы я не могла пересечься с Денисом. По будням мне разрешалось бывать у них, а по выходным — ни при каких условиях. А мне… мне безумно хотелось посмотреть в глаза человеку, который создал эту семью. Я хотела понравиться ему… отцу моего Августа. Смешно, правда? Мы ведь никогда даже не были парой.

В общем, вопреки наставлениям Аллы и Августа, я нацепила самое скромное платье и без спросу появилась у них дома в разгар субботнего ужина. Заискивала, старалась быть внимательной к деталям и показать, что для меня важно мнение главы семейства. Хотела покорить его, чтобы он подсознательно одобрил выбор сына. И он действительно сделал это.

Под утро Августа увезли на «скорой». Денис запер его в ванной без лекарств и уехал. Алла, вероятно, в то время прикладывалась к бутылке сразу, как нога мужа ступит за порог. Этим-то Голицын-старший и воспользовался: проучил ее. Знал, что она не сумеет оперативно смекнуть что произошло, и не разберется со сломанным замком. А Август тем временем был уже на грани.

Помню, что дежурила у его палаты днями и ночами, а Денис, видимо, только этого и ждал. Вся постановка затевалась ради меня. Подошел ко мне со словами: «Нравится тебе мой сынок? Красавец, правда?» Потом предложил сделку. Обещал год спокойной жизни для Августа, если подпишу особый контракт.

Я тогда не придала спектаклю значения, все казалось абсурдом, фарсом, понтами. Или просто дурным розыгрышем. Мне и в голову не могло прийти, что подобный документ может иметь юридическую силу. Да и вообще, в тот момент, о чем бы он ни попросил, мне было неважно. Я бы отдала что угодно, лишь бы Август поправился. В голове мелькало: «Если что, мой папа со всем разберется. Тоже не последний человек в Москве».

Лишь позже до меня стало доходить: это была не просто бумага. Сорвись с моего языка донос, он обратился бы бедой для всех, кто мне дорог. Одно неверное слово — и я бы лишилась семьи.

Настя смотрит на меня прямо, ее глаза — два бездонных колодца.

— Что ты отдала ему, Настя? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Ты правильно предположила: совесть. — Она горько усмехается. — Все, что во мне оставалось светлого. На прошлой неделе срок договора истек, и он увез меня, чтобы собрать оброк. Долг платежом красен.

Он воспользовался мной, как вещью. В ту ночь из меня вынули душу, вывернули ее наизнанку, а затем многократно осквернили. Это было насилие, Вера. Единственным спасением стала мысль, что целый год Август жил без давления. Ему нужна была эта передышка.

Я все стерпела и предложила Денису новый контракт, но тот лишь рассмеялся мне в лицо. Дал понять, что я для него «сыгранная партия» и более никакого интереса не представляю.

В то же время случилась и трагедия с Юликом, Август не досмотрел за ним. Денис воздерживался от побоев целый год, и я знала: ему сорвет крышу. Так и случилось.

А еще, как по заказу, на горизонте появилась ты. Видит Бог, Вера, я не хотела для тебя своей участи, я надеялась тебя отпугнуть.

Я не нахожу слов. Что тут скажешь? «Соболезную»? Это прозвучит как насмешка. Я сижу и молча смотрю на несгибаемую девушку, которая продала душу дьяволу, чтобы купить год покоя для человека, которого любит.

— Насть, ты заслуживаешь орден за храбрость, — выдавливаю из себя. — И Август, конечно, ни о чем не догадывается?

— Узнает — начнет мстить отцу, отстаивать мою честь и вот тогда точно погибнет.

— Я сохраню твой секрет.

Машина плавно сворачивает с безупречной дороги, которую жители дач вылизывают ежегодно. Нас начинает подбрасывать, колеса проваливаются в ямы и рытвины, и я понимаю — мы уже на подъезде к поселку. Ночь за окном непроглядная и безлюдная, в темноте угадываются знакомые очертания гаражей и погрузившихся в сон домов. Разговор сходит на нет, но мне не хватает звеньев в цепи голицынских загадок.