Давно ли вы перестали судачить о стенаниях, доносящихся из-под земли? Кто-то крестился, проходя мимо, кто-то плевал через плечо. А кто-то уверял: «Так пищат крысы».

На самом же деле, так звучат муки истерзанной души, заточенной в бетонную коробку. Время в той каменной утробе текло иначе — его нельзя было измерить часами. Дни исчислялись засечками на штукатурке: неделя за неделей, год за годом. Жалкая попытка оставить хоть какой-то след в истории.

Мучитель пользовался моим телом без спроса, но я держалась, выжидала, готовилась дать отпор. Думала, что душа моя при всех унижениях останется чистой, нетронутой… Как же я ошиблась. К моему ужасу стало понятно: к концу лета стены склепа наполнит биение еще одного сердечка. Совсем крохотного и безобидного. Самого невинного.

А приходилось ли вам искать выход из подземелья? Делитесь лайфхаками в комментариях, вдруг еще кому пригодятся столь редкие знания.

Изверг-то остался на свободе…

Ну что ж, приходит время сказать «до свидания». И у меня для вас последняя сказка: там, где ил мягче бархата, вода темнее ночи, а глубина объемнее человеческой памяти, мы наконец-то и встретились. Все те, чьи имена давно позабыты, но чье эхо ветер носит по округе. Друзья по несчастью любят шутить, называют себя «Высшей Лигой».

Мы благодарны Ангелу, что помог нам всплыть со дна. В тот момент, когда резная тень от медных крыльев легла на воду, красивый профиль проявился на черной глади, а крупные слезы растворились в пучине — стальная рука сжалась в кулак. Одним рывком нас подняли из бездны, чтобы в последний раз мы могли сказать: «Прощай».

Спросите у своих сердец: чью фамилию носят ожившие легенды? Кто забрал наши жизни?

Ваша Фиса,

Добавлено сегодня, в 21:00.

Хватаю с тумбочки телефон — на дворе сильно заполночь, — изучаю последние новости. Волнения не утихали много часов к ряду, мы и не рассчитывали на такой резонанс: поселковые старожилы взяли штурмом «Девятый», хотели своими глазами увидеть засечки. Независимые журналисты тем временем пронюхали адрес особняка Голицыных и наведались в гости — искали хозяина, жителям СНТ пришлось вызывать полицию. Тут и там всплывают сводки о беспорядках на объектах карьера, а общее напряжение достигает критической отметки и грозится перерасти в неконтролируемый бунт. Окрестности гудят, как растревоженный улей, и все громче звучат призывы к самосудной расправе.

К накалу ночных страстей и мстительного безумия прибавляется искусное проявление скорби: крылатую заступницу за ночь увили цветами шиповника, жасмина и одуванчиками. Односельчане несли к подножию пожелтевшие фотографии с Анфисой — у кого какие сохранились, — выкладывали мягкие игрушки, зажигали свечи в жестяных банках, писали письма. Каждый счел своим долгом поделиться изображениями мемориала в сетях, но вскоре снимки покинули границы местного чата и добрались до экранов федерального телевидения. Горько и очень красиво: это не поминки Анфисы — это ее возвращение домой. Она снова здесь, среди своих, окружена светом, теплом и заботой.

Жар рук Августа согревает и не дает расщепиться на атомы в эпицентре этого разрушительного шторма. Снаружи — хаос. Внутри комнаты — наш маленький мир. Его губы касаются моих, и от этого простого движения, такого нового и одновременно привычного, я ощущаю пьянящее головокружение. Его язык совершает легкий толчок, а моя сердечно-сосудистая система вынуждена справляться с небывалой нагрузкой. Не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался, даже если это будет стоить мне последнего глотка кислорода. Мы держимся за суровую реальность, в которой, вопреки всем противоречащим обстоятельствам, снова имеем шанс существовать вместе.

Идиллия длится ровно три вдоха. Из комнаты Даши вырывается звук, от которого кровь стынет в жилах. Не крик, не вопль — короткий, сдавленный хрип, будто одним движением у человека из груди вырывают сердце.

Даша сидит на полу, скрючившись, телефон валяется у ее ног. Мертвенный свет ложится на бледное лицо, делая его совсем безжизненным. Ее руки обмякают, широко распахнутые глаза смотрят в одну точку, по щекам бегут слезы. Все тело бьет крупная дрожь.

Не произнося ни слова, Август поднимает телефон, смотрит на дисплей долю секунды, затем его лицо становится каменным.

Обнимаю Дашку за плечи и тоже заглядываю в экран: мессенджер, который Холодильник с Дашей используют для конспирации, оповещает об одном новом сообщении.

Витя сидит на каком-то железном стуле в темноте, силуэт выхвачен вспышкой. Руки заведены за спину, кисти туго обхвачены кабельными стяжками. Залитые кровью пальцы неестественно вывернуты, голова бессильно опустилась на грудь. Никаких намеков, в сознании он или нет. Только эта беспомощная, сломленная поза.

Под фотографией контрольный выстрел: «Что, сопляк, в этот раз спрятался не за юбкой? Удивил старика, вот честное слово! Приезжай, постой за себя как мужик».

Ниже — набор координат.

— Стой, стой, стой! — кричу, бросаясь Августу в ноги. Стараюсь задержать его хоть на долю секунды. — Ну не тупи, это же ловушка, он этой реакции от тебя и ждет!

— Его нельзя там бросать!

— Конечно нельзя! Только, чтобы через час вы с Витей оба не всплыли на поверхности карьера, лучше подумать головой. Послушай, Август, не мне тебе рассказывать, что матч на домашнем поле дает команде весомое преимущество.

Мне видны судороги, которыми сводит его мышцы, каждая клетка рвется в бой. Но упоминание игры заставляет его застыть на мгновение — срабатывает рефлекс. Взгляд перестает пылать безумием, голова проясняется. Он медленно поворачивается ко мне.

Отлично, уловка работает! Я продолжаю:

— На своем льду ты знаешь каждую впадину, каждый бугор, — говорю почти шепотом, держу на мушке призрачный фокус его внимания. — Здесь наши стены, наши болельщики. Мы не бросимся вслепую покорять чужую площадку. Мы заставим врага играть на нашей территории, по нашим правилам.

Август готов меня выслушать, но я все равно запираю входную дверь изнутри, а ключ забираю с собой. Удаляюсь в комнату и по пути прошу Голицына сделать Дашке чай — короткое, бытовое задание, якорь в бушующем море эмоций.

А мне нужно время, чтобы подготовиться к главному стриму в своей «ослепительной» карьере.

Открываю потертый чемодан и надеваю платье Анфисы — то, в котором чаще всего видела ее на фото, покрываю плечи ее шалью, чуть подкрашиваю ресницы, а щеки выбеливаю пудрой. Устанавливаю кольцевую лампу — холодный свет неона бликует в зеркале, и я вглядываюсь в свое отражение.

Есть в наших с Анфисой образах что-то общее, но тут речь вовсе не о генетике. Сходство порождено средой обитания: бледность кожи — не наследственная черта, а результат посуточных смен в непропускающих солнце стенах предприятий. В отличие от дачников, поселковым трудягам некогда понежиться на шезлонге. Длинные волосы — вообще непозволительная роскошь! Локоны требуют дорогостоящих средств и времени для ухода. Короткое каре — вот самый практичный вариант: и женственно, и мыть легко, и укладка не требуется. Болезненная худощавость — результат изнуряющего распорядка. Мы с Анфисой — продукты единой реальности, бойцы, вышедшие с одного поля боя. Нашего сходства достаточно для воплощения моей цели. Думаю, именно сила духа, заточенная в хрупкой фарфоровой оболочке, и привлекает Дениса. Типаж, на который он так падок.

Приготовления окончены, ставлю Дашкин телефон на штатив, вооружаюсь дневником Анфисы, усаживаюсь перед объективом вполоборота: мое лицо сокрыто тенью, а тетрадь я держу так, чтобы каждую строчку в ней было видно. С теплотой в голосе, от которой меня выворачивает, зачитываю признание в любви. Уверена, до сегодняшней поры Денису Голицыну не суждено было слышать подобных речей в свой адрес. Из-за слепой жажды власти и собственной нетерпимости он так и не узнал, что желанная девушка сделала искренний выбор в его пользу. Без принуждения, не под давлением силы, а по любви. Эта рукопись хранит в себе последнее свидетельство шанса, который Денис упустил.