Мне очень страшно. Мы с Аллой незаметно переглядываемся, стараемся сильно не крутить головами, но все же озираемся по сторонам: справа и слева из толпы уже материализовались местные сотрудники, нанятые Седовым. Двое крепких мужчин в униформе с логотипом аэропорта словно взяли нас в кольцо, а серьезная дама в брючном костюме не спускает взгляда с Дениса. Их установка — проводить нас в «лаунж», как только погранконтроль отрежет главе семейства путь в зону транзита.

Но это все никак не происходит: Голицын неумолимо удаляется от турникетов, волочит за собой Юлика, который семенит и спотыкается. То и дело он шлепается на коленки, а Алла с напускной вальяжностью помогает ему подняться, отряхивает, перешнуровывает ботинки. Я знаю: она тянет время, все еще надеется, что произойдет чудо.

Вижу, как наши «конвоиры» заметно теряются. Выражения их прежде непоколебимых лиц сменяются недоумением. Один резко отворачивается к информационному табло, делая вид, что следит за порядком. Другой достает рацию и начинает отдавать какие-то распоряжения. Действия не слажены — это импровизация людей, которые не знают, что делать.

План рухнул.

Этой мысли хватает, чтобы все внутри оборвалось, на шее будто смыкается удавка. В висках стучит, в ушах — высокочастотный пронзительный звон, заглушающий все остальные звуки. Мы с Аллой смотрим друг на друга, и в ее взгляде я различаю то же немое осознание, что поселилось и у меня внутри: нас предали.

Больно. Страшно. Что теперь с нами будет? Все, на что мы рассчитывали, пошло прахом. Руки опускаются сами собой.

Денис подходит вплотную, давит на нас своим авторитетом: его взгляд — холодный и раздраженный. Он чует неладное, оценивает обстановку, сканирует наши лица. По громкоговорителю как раз объявляют окончание посадки на наш псевдорейс.

— Чего застыли, как памятники? Двигаемся на посадку.

Этот властный приказ отсекает путь к отступлению. Мы опускаем головы, повинуемся, бредем в сторону гейта. Каждый шаг приближает семью к точке невозврата, где в скором времени любые слова, сорвавшиеся с уст коварного лицемера, станут нерушимым законом. Все инструкции, которые Седов заставил нас намотать на ус, более не имеют значения.

Хочется впасть в отчаяние, но паника — это роскошь, на которую сейчас нет времени, ведь дистанция до трапа неумолимо сокращается. Мысли расталкивают друг друга с частотой смены эпизодов при перемотке пленки — быстро, решительно, без переходов. И тут перед взором вспыхивает двадцать пятый кадр: побуждение к действию, явившееся из самых недр моего подсознания. Вытаскиваю руку из кармана — во влажном от пота кулаке сжимаю последний символ сопротивления.

Прежде чем Денис успевает почувствовать угрозу да и вообще что-либо сообразить, я вырываю паспорт из его рук. Тут же слышу едкую брань, но мне уже все равно — бросаюсь в сторону, набираю скорость, несусь как можно дальше из поля его зрения. Расталкиваю опешивших от происходящего пассажиров, вырастающих на моем пути.

Мне нужно выиграть хоть пару секунд: большой палец находит ребристое колесико, без промедления чиркает, и крошечный, но непокорный огонек приходит мне на выручку. Язычок сражается с пластиковой страницей, откуда на меня смотрят чернеющие от копоти глаза бездушного изверга. В этот момент на мое темя обрушивается тяжелый удар. Голова идет кругом, слышу хруст собственных зубов, и тотчас во рту проступает медный привкус крови. Я сгибаюсь, падаю на холодный кафель, закрываю собой документ. Над головой нависает смертоносная тень Дениса.

Август возникает из ниоткуда и сносит отца с ног. Он действует сокрушительно, как ураган, в сердце которого годами копилась мощнейшая энергия. Раздается сочный удар, затылок Дениса встречается с плиткой, затем завязывается схватка, в которой Август одерживает краткосрочную победу. Глаза Голицына-старшего на мгновение теряют фокус: его вестибулярная система нокаутирована. На пару секунд он оказывается контужен и этого времени мне хватает, чтобы подпалить нетронутые страницы. Едкий дым щиплет глаза, а жар уже касается блузки, но я не сдаюсь: должна уничтожить удостоверение монстра.

До ушей долетает поток чудовищных оскорблений, но на выручку уже подоспели дружинники. Двое из них оттаскивают Августа, остальные вырастают между мной и объектом угрозы. В эскалирующем хаосе я успеваю заметить, что группа быстрого реагирования тушит сапогами обуглившийся кусок пластика. У меня получилось! Документ уничтожен. А нас с Денисом тем временем растаскивают по разным сторонам и заключают в наручники.

Чуть поодаль, за моей спиной, разворачивается продолжение яростной битвы. Я слышу голос Августа, оборачиваюсь. Фрагменты его куртки периодически мелькают в просветах между фигурами зевак: сначала вижу, как он резким движением вырывается вперед, сбивает с ног одного из своих конвоиров, цепляющихся за него мертвой хваткой. Другой наваливается со спины, но Август, не сгибаясь под тяжестью веса, делает рывок и умудряется продвинуться ближе ко мне. Его лицо искажено, но не болью, а гримасой чистого ужаса — ему страшно за меня. Глаза широко распахнуты, они лихорадочно ищут меня в людском месиве. И находят.

Взгляды встречаются всего на несколько секунд, которые кажутся вечностью: он смотрит на меня с любовью, позабыв обо всем на свете. Я запоминаю это мгновение, понимаю, что гляжу в его прекрасные глаза в последний раз. Короткого мига, проведенного в нерешительности, оказывается достаточно, чтобы охранник почуял слабину. Он заламывает Августу руки за спину, тот же снова взрывается. Август не прекращает бороться за меня, но теперь сопротивление кажется почти бесполезным: вокруг него столпилось слишком много людей в униформе.

— Август, идем! Давай же, быстро за мной, — слышу осипший, почти отчаявшийся голос Аллы. — Милый, шевелись.

— Уберите руки! — Август снова подается мне навстречу, но его валят на колени. Он не понимает, кто эти люди и почему они удерживают его. — Мам, Вере нужна помощь! Нужно вызвать адвоката! Это какое-то недоразумение. Дайте мне пройти к ней!

Оперативник обхватывает Августа сзади, и вместе с товарищем они почти полностью обездвиживают его. Я вижу, как Алла опускается перед сыном на пол, хватает его за лицо, заставляет посмотреть на себя. Ей нужно, чтобы он подчинился и проследовал, куда велено. В ее руке появляется телефон. Вкрадчиво, но очень быстро она что-то говорит сыну, а затем принуждает взглянуть на экран.

Я не слышу диалога, но вижу, что нежное лицо Аллы пронзает чувство немыслимой боли, а затем ему на смену приходит решимость. Что бы ни было там, на дисплее, это ломает Августа. Его взгляд не просто тускнеет, он гаснет, плечи оседают.

Он прекращает сопротивление, его тело обмякает. Я понимаю: он больше не видит смысла бороться. Голова бессильно опускается, и как бы я ни пыталась встретиться с ним глазами, это больше у меня не выходит. Конвоиры, пользуясь моментом, подхватывают Августа под руки, поднимают и волочат прочь. Его ведут, почти несут, вслед за Аллой, которая с трудом тащит на руках испуганного Юлика.

Меня отрезвляют боль, кровь на губах и холод наручников на запястьях: через минуту Голицыных погрузят в микроавтобус, за рулем которого ждет Седов. Вопреки всему их доставят на частный самолет, а сутками позднее нас с Августом навсегда разлучит океан. Мой план сработал: любовь всей моей жизни и его семья вскоре окажутся в безопасности. Но что станет со мной?

Найдет ли Август способ выйти на связь? Сможет ли он когда-либо обрести путь домой?

Перекресток близ магазина «Девятый», наши дни

Чем ближе мы с Дашей подходим к юноше, тем сильнее что-то сжимается у меня внутри. Мозг еще не успевает сформировать поток мыслей, а тело уже откликается на невербальные сигналы. Узнаваемый размах плеч — мое сердце начинает биться чаще. Из-под капюшона виднеется темная челка непривычного оттенка, но эта форма завитков, текстура волос — мои ладони мгновенно становятся влажными. Опускаемся рядом с парнем на землю, сырость грунта мгновенно касается колен.