— Насть, ты столько лет была вхожа в семью, — спешу закинуть удочку, пока мы не остановились окончательно. — Ты что-нибудь знаешь про дядю Августа?

Настя замирает, на секунду ее взгляд становится отстраненным, будто она листает записи в памяти.

— Дмитрий… — произносит она медленно. — Да, в СНТ до сих пор о нем вспоминают. И про него, и про дедушку Августа всегда отзываются добрым словом. Когда братья были студентами, они оба сходили с ума по местной особе. Красивая, говорят, была, добрая. Эта любовная история обрывается: Дмитрий с той девушкой просто исчезли. Не вернулись домой одним летним вечером, оставив хозяйство и близких. Судачат, что идея смыться из страны им показалась более гуманной, чем мозолить брату глаза своим счастьем. Жители говорят, они уехали в Штаты, разорвали связь с родней и живут там счастливо. Вроде как есть доказательства: кому-то из соседей деньгами помогали, с кем-то все еще общаются по переписке.

Она смотрит в темное окно, в котором застыли наши отражения — два юных бледных лица, столкнувшихся со слишком взрослыми проблемами.

— Их отец, дед Августа… был председателем нашего СНТ. Он от горя словно лишился рассудка. Перестал выходить из дома, почти не разговаривал. Соседи утверждают, что он был уверен, что ребята погибли. А в случившемся винил Дениса, даже смотреть не мог на второго отпрыска — выгнал со двора.

Настя ненадолго замолкает, ее ровный голос теперь звучит задумчиво.

— Собственно, Голицыны в их нынешнем составе объявились тут лет пять-шесть назад. Дедушка отправился на тот свет, и дом перешел Денису. Он привез семью и начал реставрацию. Не удивлюсь, если именно тройная потеря в прошлом — исчезновение брата, ненависть отца и безответная любовь к той девушке — гнила изнутри, пока не превратила его в того монстра, которого мы знаем сейчас.

— Значит, вот так он вымещает злость? На невинных… Нужно найти способ его остановить!

— Вера, тебе не по силам такая ноша. О чем бы ты сейчас ни думала — брось эту затею.

Свет фар «Лексуса» постепенно тает, растворяясь в цветастом мареве дорожных огней. Не двигаюсь с места: хочу лично проследить за тем, как иномарка окончательно скроется за поворотом. Я еще не до конца верю в то, что собираюсь сделать, но ноги сами несут меня вглубь поселка. Бреду мимо деревянных ограждений, где на веревках качаются простыни-привидения и рубахи-оборотни, а фонари отливают теплым золотом. Их свет падает на герань, что томится у окошка на первом этаже, и я замечаю, как возле цветка шевелится занавеска. Из-за горшка появляется ухоженная рука — осторожно, по капле, хозяйка льет воду на своенравные соцветия. Из-за другой шторы высовываются два любопытных носа: мальчишки-погодки. Шутливо толкаются, льнут к стеклу, изучают ночную улицу. Их волосы взъерошены, а на губах играют беззаботные улыбки.

В гостиной у жителей этой квартиры, скорее всего, горделиво распластался потертый советский диван. Сервант, вероятно, до отказа забит разномастными наборами посуды, а на кухонной плитке застыли полувековые пятна жира. Я почти уверена, что пульт от телевизора хранится в пакетике, а самые трепетные воспоминания — в старомодных фотоальбомах. Мне не видно внутреннего убранства этого жилища, я не чувствую запаха пирога, что остывает на подоконнике, но зато по спокойным взглядам сорванцов я точно могу судить: эти стены с замызганными обоями хранят больше счастья, чем особняки с их дорогущей отделкой. То спокойное детство, которое выпало на долю этих мальчишек, не купишь ни за какие деньги.

Воздух пахнет сырой землей, болотным застоем и чуть-чуть жареным луком. С каждым поворотом все больше обращаю внимание на то, что улицы окончательно опустели, вокруг никого: ни усталых собачников, ни спортсменов на турниках. Даже из окон исчезает свет — ночь вступает в свои права.

Полицейский участок встречает спертым воздухом и запахом растворимого кофе. Дежурный сержант расправляет постную мину:

— Заявление, что ли, катать собрались?

— Вроде того. — Мои губы еле шевелятся. — Можно два листа А4 и немного чернил?

Он безынтересно протягивает погрызенную ручку, я хватаю бумагу и покидаю отделение. Пристраиваюсь на скамейке подальше от фонарей, проверяю, чтобы выход из участка хорошо проглядывался, и достаю телефон. В поисковую строку моего работающего на честном слове агрегата я не с первой попытки вбиваю сомнительный запрос.

Телефон еле дышит. Полоска сети то исчезает, то появляется вновь, а страницы грузятся с такой натугой, будто каждая буква оказывает интернету сопротивление. Картинки и не думают открываться — только серые квадраты с восклицательными знаками. Но мне и не нужна графика. Пролистываю бесконечные тексты, выискиваю точные формулировки, перечитываю одни и те же абзацы по несколько раз.

Пальцы становятся ватными, но я продолжаю выводить на листе ровные строчки. Повторяю про себя заковыристые фразы, сверяюсь с экраном, снова пишу. Каждое слово должно стоять на своем месте, а логика повествования обязана быть безупречной. Периодически поднимаю голову, проверяю, не появился ли кто у выхода из участка.

Ночь сгущается, а тишину вокруг нарушает лишь мерное шуршание пера по бумаге: принимаюсь за вторую копию.

Я вздрагиваю, когда дверь участка отворяется. Прямоугольник желтого света падает на асфальт, и в его периметре проступает внушительная тень. Голицын покидает отделение, словно зал заседаний совета директоров: чувствует свою власть, доминирует над участниками встречи. Его движения спокойны, полны уверенной силы, а взгляд холодный и ясный.

Точно преданная королевская свита, за ним выходят двое в униформе. Старший по званию теперь знаком и мне — полковник Седов. Его выправка статная, будто шинель все еще лежит на плечах, а взгляд строевика старой закалки по привычке дробит пространство на секторы: улицы, крыши, окна. Мою фигуру он тоже выхватывает из темноты. Во взгляде не злость и не удивление: тревога. «Уходи. Сейчас же». Он едва заметно качает головой, но я уже сделала свой выбор.

Голицын что-то втирает им, его губы растягиваются в улыбке, лишенной естественности. Они жмут ему руку, он хлопает их по плечам: происходит обмен любезностями между хищниками разных прайдов. Ритуал завершен. Денис поворачивается, достает телефон, и в тот миг, когда его палец замирает над экраном, я выступаю на открытый участок дороги, материализуюсь из самого воздуха. Делаю шаг из глубокой тени, за ним — еще один. Ступаю беззвучно, плавно. Лечу по воздуху, точно призрак. Свет обволакивает меня, подчеркивает мою ангельскую беззащитность, и в этой уязвимости — вся моя сила.

Он поднимает голову, его тело замирает. Глаза, эти два бездушных черных омута, на секунду теряют фокус. И снова этот взгляд, который я не могу разгадать с самого начала. Что в нем? Животная похоть? Желание обладать? Холодная ярость, жаждущая крови? Или бесконечная тоска? Он будто видит во мне кого-то другого.

Обжигающий холод пронзает меня с головы до пят, мышцы сводит болезненным спазмом. Сердце вырывается из груди, колотится уже где-то в горле. Для меня этот человек — ходячее олицетворение всего самого страшного, что может случиться, но я не отступаю. Подхожу ближе, сокращаю расстояние между нами, оставляю ровно столько места, чтобы в случае чего можно было увернуться от удара. Страх накатывает новой волной, сжимает легкие и не дает дышать ровно, но этот трепет и есть топливо для моей решимости.

Я протягиваю документы, а сама представляю, будто в моих руках не бумага, а огнестрельное. И дуло направлено злодею прямо в лицо.

— Я ждал, что покажешься. — Его голос низкий, басистый. Он коротко усмехается. — Думал, с дробовиком явишься, будешь строить из себя героиню, завершишь начатое. Чего не шмальнула-то?

— А зачем было стрелять? «Грабители» к тому моменту уже скрылись, — подстраиваюсь под игру, которую он начал ранее. — Палить в воздух — только ребенка пугать, соседей стращать и портить свежий ремонт. Нерационально все это.