— Стойте, погодите. — Он оборачивается то ко мне, то к Марье Михайловне, лицо выражает панику. — Это что, секира? На фото же девяностый год указан. Как это вообще возможно?

Я не могу сдержать улыбку, подхожу ближе. Вглядываюсь в знакомые с детства снимки: сколько раз нас от школы водили в этот музей. Марья Георгиевна фыркает, поправляя очки.

— Как, как — да вот так и возможно! По сей день используем, — заговорщически шипит она. Я узнаю игру, которую она проворачивала с нами в третьем классе. — У нас в каждом сарае такая стоит.

Август не верит ушам, трясет головой, протирает глаза и снова присматривается к стенгазете, а Марья Георгиевна тем временем бесшумно подкрадывается к нему сбоку. Ее лицо выдерживает степенное выражение.

— Да-да, милок, — говорит она нарочито серьезно, медленно приближая палец к его ребрам. — Дело житейское. А осенью, как начинается сезон… рубим хорошеньких московских мальчишек на кусочки!

Ее палец впивается Августу в бок ровно в то мгновение, когда он концентрируется на лукошках с «головами». Август взвизгивает — делится с нами негромким, сдавленным, но по-настоящему встревоженным криком и отпрыгивает в сторону, натыкаясь на меня. Его глаза круглые, как те самые кочаны на фото.

Марья Георгиевна то ли давится, то ли кашляет, то ли заливается: ее плечи вздрагивают от беззвучного смеха. Я хватаю Августа за руку, чтобы он не опрокинул стенд, и сама хохочу во весь голос.

— Да это же капуста белокочанная! — выдыхаю сквозь смех и тычу пальцем на снимки. — Секира, скажешь тоже! Это сечка называется! Для шинковки. Ой, Август, такой ты мажор, конечно. Жизни не видел.

Паника в его глазах медленно сменяется озорным смущением, и он проводит рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. Я все еще хихикаю и машинально перевожу взгляд на соседний снимок. Та же группа молодых женщин, но кадр крупнее, четче. Мой взгляд блуждает по их лицам, и вдруг я замираю: узнаю девушку с фотографии, которую летом обнаружила на чердаке Голицыных. Она держит в руках кочан, смотрит куда-то мимо объектива и улыбается. Та же легкая поза, те же черты.

— Марья Георгиевна, а кто эта особа? — привлекаю внимание бывшей классной руководительницы.

Я смотрю на учительницу. Ее лицо смягчается, взгляд становится отсутствующим, обращается куда-то в прошлое.

— Анфиса-то Ланина? Мал золотник, да дорог, — начинает она привычную экскурсионную песню. — Она сирота, выросла в московском детдоме, а как восемнадцать стукнуло — приехала к нам. Помогала старичкам-дальним родственникам, в будни трудилась при заводе, а в выходные дни чего только не выдумывала для сельчан: и праздники, и культурные программы, и спортивные состязания с самодельными сладкими призами. Вот же фотоотчет! Гляньте, какие кубки и медали пекла из песочного теста! Лучшие годы это были для Воровского!

Марья Георгиевна с ностальгией вздыхает и продолжает:

— А расписные стены у дома культуры видели? До сих пор краска не сошла — это тоже Анфиса рисовала, собрала единомышленников. Фотоаппарат у нее был дорогущий! Никогда пленки на сельчан не жалела, большинство кадров, что есть на стенде, — ее рук дело. Ой, а с детьми занималась… Хотела студию-театр открыть. Сердце у нее нараспашку. Но понятное дело, зачем вам, молодым, в поселке-то прозябать. Старички-родственники ее ушли один за другим на тот свет, а к концу лета девяносто пятого и она куда-то пропала. Вроде поехала большой мир покорять. Одним днем собралась, без каких-либо прощаний. Будто сквозь землю. Поселок не сразу осознал, что одно маленькое сердце качало кровь за нас всех, а когда поняли — было поздно. Говорят, она за океаном теперь живет, процветает.

— И что же, вы не пытались связаться?

— Ой, Вера, ну какие годы были. Это сейчас у всех сотовые — звони, строчи сообщения — не хочу, хоть на Марс, хоть на Луну. А тогда? Да и куда писать-то было? Адресов она не оставила. Ну гуляла она с мальчонкой, вон как ты со своим! Такой же был пижон московский. — Марья Георгиевна шуточно треплет Августа за щеку. — С ним, говорят, и укатила.

Мы с Августом переглядываемся, я чувствую, как по спине бежит недобрый холодок.

Влетаем на чердак и начинаем перерывать пожитки из прошлого. Обнаруженную мной ранее фотографию откапываем почти сразу и пристально изучаем со всех сторон. В правом нижнем углу еле проступает оранжевая отметка — июнь девяносто пятого года. В пленочных фотоаппаратах была такая опция. Переворачиваю карточку, подношу ближе к глазам и не могу сдержать звонкого возгласа.

— Ох, Август! Тут послание!

Голицын замирает и устремляет на меня все внимание, а я читаю вслух: «Спасибо, дорогой Д., за этот подарок. Я всегда мечтала обладать магией — останавливать время, и ты наделил меня ей. В память о наших беззаботных летних днях. С любовью, Фиса».

— Так это, получается, она, — безжизненно заключает Август. — Та самая Анфиса. Девушка, которая вкладывала сердце и душу в благополучие поселка. — Голицын делает короткую паузу. — Да только благими намерениями вымощена дорога в ад…

Слова про «дорогу» и «ад» на секунду вгоняют меня в ступор. Зажмуриваюсь и делаю медленный вдох. Хочется верить, что одно-единственное благое намерение, которое совершила я, не обернется маршрутом в преисподнюю. Август тем временем продолжает:

— Выходит, мы с ней почти родня. Именно с Анфисой дядя принял решение оставить семью, в миг собраться и покинуть Родину…

Мы обмениваемся сокрушенными взглядами.

— Столько сил вложить в проекты и мечту, — пускаюсь в размышления вслух. — Так радеть за местное сообщество и так верить в силу своего замысла, а потом бросить все в одночасье. Исчезнуть одним днем. Что-то здесь не сходится, Август.

— Не могу не согласиться.

— А ты никогда не пробовал выходить на связь с дядей?

— Мы ведь не были знакомы лично, не думаю, что ему есть до меня дело. Я слышал, что он присылал гуманитарную помощь нуждающимся приятелям, помогал соседям, когда у тех дом сгорел. Иным товарищам он какие-то открытки подписывал, но не более того. Мама его не знает, не застала до отъезда за рубеж.

— Голицын, помнишь, ты расспрашивал меня о городских легендах?

— Вер, мне уже страшно.

— Ты в детстве не слышал о сказании про девушку на просеке?

— У нас Настя была главная по байкам. Только и делала, что наводила ужас на детвору.

— Знаешь же отрезок лесной дороги, через который можно сократить путь до карьера? Так вот, каждый житель наших окрестностей помнит печальную присказку, связанную с этим местом. Все рассказчики преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Слух распространился с такой скоростью, что запечатлелся в коллективной памяти как личное переживание, а родилось поверье жаркой августовской ночью в середине девяностых! Ты понимаешь, куда я клоню?

— Что случилось на том участке? — настороженно уточняет Август и сразу начинает бледнеть. Достаю из кармана глюкометр и вручаю ему.

— Очевидцы утверждали, что в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска. Размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что свидетель сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный проезжий вскоре вернулся и привел с собой помощь, но к тому времени на траве остались только лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

— Не могу поверить, что водитель не остановился!

— Говорят, вез семью с детьми. Страшно было за своих, да и свободных мест в салоне не оставалось. Доехал до ближайшего города, высадил близких, вызвал милицию и вернулся. Но было уже поздно.

— Ты думаешь, это была Анфиса?

— И она боролась за свою жизнь в ту ночь.