— Ведьма! — рычал он, с трудом поднимаясь и отбрасывая с ненавистью стул в сторону. — Иди ко мне, Поля! — зарычал он, бросаясь к постели, но поймать успел только лёгкое касание ткани, проскальзывающие сквозь его пальцы.

Ольга ловко спрыгнула с другой стороны, там, где она оставила вазу, и со всей силы обрушила её на его дурную голову.

Пётр Николаевич тут же обмяк, распластавшись на кровати, а Ольга, не теряя времени, ринулась к приоткрытой двери.

Ольга практически ликовала, когда, выскочив за дверь, умудрилась ещё и повернуть оставшийся в замке ключ. Но, развернувшись, она остановилась, а победная улыбка тихо испарилась

Савва Игнатьевич стоял напротив и самодовольно скалился, оголяя свои желтеющие зубы.

— Так я и думал… Больно дерзкая ты, Пелагея! Тебя нужно укротить, как укрощают дикую кобылицу.

Ольга скривила губы и уже не пыталась держать лицо. Взгляд застрял на кнуте, как будто приклеенный. Дыхание сбилось — не верилось, что он действительно им воспользуется.

Кожаная рукоять, потемневшая от пота и грязи, казалась продолжением его ладони. От неё тянулся туго скрученный ремень, блестящий на сгибах, где кожа давно растрескалась. На конце кнута висела разлохмаченная плеть, в которой переплелись тонкие ремешки, и среди них поблёскивал свинцовый наконечник.

Мужчина резко щёлкнул плетью около её ног, заставляя сжаться. От свиста плети мороз пополз по коже.

— Думаю, ты строптивая только оттого, что пока твоя кожа не знает, что такое хлыст, — скалясь, он медленно скручивал хлыст, подходя к ней. — Что с графом сделала? Прибила? — в этом вопросе слышалась надежда. Ольга тут же вскинула голову, вглядываясь в его глаза.

— Он жив, — шепнула она.

— Жаль… Было бы чудесно, если бы ты его убила, правда, мне пришлось бы тебя наказать, но это такая ерунда, — усмехнулся он, смотря прямо ей в глаза. Девушке послышалось предложение в его словах, отчего она с сомнением нахмурилась.

— Вы имеете ввиду...? — поражённо выдохнула Ольга. Такого предложения она точно не ожидала. Они смотрели друг другу в глаза, она с ужасом запоминала его мутноватую серую радужку глаз, лопнувшие капилляры в глазном яблоке и абсолютную жестокость.

— Что Полька затеяла? Где барин? — внезапное появление Акулины не понравилось Савве Игнатьевичу, он скривился от её голоса, как от лимона.

В это же время в спальне, где девушка заперла Мещерина, послышались стоны, недовольное ворчание и глухие шаги. Граф остервенело дёрнул ручку, недовольно ударяя кулаком по двери.

— Открой, окаянная! — кричал он в перерывах между ударами.

— Баба… — тихо выдохнул управляющий, хватая девчонку за руку и оттаскивая от двери. — Толку никакого…

— Божечки! — кинулась Акулина отпирать графа. — Чтоб у тебя руки отсохли, Пелагея! — причитала она, кинувшись к нему в объятия, да только мужчина её оттолкнул, отчего крепостная ударилась о косяк двери.

— Поди прочь! — не удостоил он её и взгляда, уверенно приближаясь к вытянувшейся по струнке Ольге. Сейчас она понимала, что силы не равны, а потому не шевелилась и с каждым его шагом всё выше вскидывала гордо подбородок.

Казалось, удар его отрезвил. Глаза были злые, а движения резкие, но уверенные.

— Убить меня задумала, окаянная? Не выйдет! — ухватив за подбородок, он смотрел ей в глаза, пылая негодованием и холодной решимостью.

В голове у Ольги мелькнула единственная мысль — убьёт!

— Я никогда не буду вашей, — спокойно произнесла она, помня, что её достоинство он отнять не в силах.

— Думаешь? — усмехнулся он. — Ты будешь меня умолять, Пелагея! — выплюнул он. — Пятнадцать ударов, — бросил он фразу, от которой у Ольги всё рухнуло в душе: губы резко пересохли, а дыхание сбилось. — Сомневаюсь, что твоё нежное тело, не знавшее физического труда и наказаний, выдержит это. Возьми свои слова назад и отделаешься пятью ударами, — он коснулся её лица кончиками пальцев. От этого прикосновения её передёрнуло. Какая мерзость!

— Нет, — её голос потерял любые краски, в душе царила паника, но и склониться перед ним и отдать своё тело ему на поругание она была не готова. Всё в ней этому противилось.

— Будь твоя воля, — отступил он, усмехаясь. — Савва, надеюсь, твоя бахвальная игра с плетью имеет под собой основания… Пелагея должна усвоить этот урок на всю жизнь…

— Будьте уверены — вы будете довольны! — медленно растянул он губы в улыбке, крепче сжимая руку девушки и чувствуя её сопротивления. — Успокойся, дура! Только зря силы тратишь, а они тебе ой как пригодятся… — говорил он, таща её во двор.

С каждым шагом в душе у неё всё холодело, и она вновь начала брыкаться. Это забавляло мужчин. Как только они вышли во двор, к ним подоспели два широкоплечих крепостных мужика, что были явно не на её стороне. Они смиренно выполняли приказ барина, оставшегося стоять на крыльце.

Ветер кружил снежную пыль, она ложилась на её волосы и плечи, покусывала щёки лёгким морозцем, под сапогами мужчин хрустел чистый снег, но она не обращала на это внимания. Казалось, что внутри у неё всё было гораздо холоднее — ужасающий лёд сковал её.

Девушку подтащили к столбу около конюшни. Ольга с ужасом взглянула на него, всё происходящее казалось нереальным. Она никак не могла принять, что творящаяся дичь — это её жизнь. Осознание пришло только тогда, когда в её запястья впилась жёсткая верёвка, привязывая к столбу, а дорогая ткань её изящного платья на спине с треском порвалась под натиском грубых рук.

— Даю тебе последней шанс, Пелагея… Выбирай! — приказал Пётр Николаевич, но Ольга сознательно сжимала губы и демонстративно молчала.

Из прошлой жизни она точно помнила, что не физическая боль ломает, а часто слабость при выборе. Она разъедает душу, медленно убивая.

Душа в этом теле и в целом в этом мире единственное, что было по-настоящему её. Она от неё не откажется, не поступится…

— Начинайте! — не получив ответ, Пётр Николаевич исходил в злобе. Её молчание его унижало. Как какая-то крепостная может ему противиться?

Первый свист плети резко разорвал сгустившуюся на дворе тишину. Ольга зажмурилась, а время для неё в тот миг остановилось.

Она выдержала пятнадцать ударов молча, заливаясь слезами от боли, что разрывала каждую клеточку её тела. И только когда Савва Игнатьевич опустил плеть в последний раз, девушка со свистом выдохнула и потеряла сознание, рухнув в бурую кашу некогда белого снега.

***

Сознание возвращалось к ней урывками. Ольга лежала в маленькой тёмной комнатке на старом матрасе, тело горело в огне, а разум тонул в бреду.

Её вытягивал тихий голос да заботливое касание рук, которые держали её в этом теле.

— Барин, помрёт ведь… — причитал женский голос, взывая к совести того, у кого её, казалось, отродясь не было. — Я ей примочки и из зверобоя, и из ромашки делала… не помогает.

Пётр Николаевич с бессильной злобой смотрел на свою крепостную, которая даже в бреду оставалась непокорной, третий день валяясь в жару. Смерть была желанна для неё, но не для него.

— Вызовите лекаря, — с усилием проскрежетал он, отдавая распоряжение и тут же покидая комнатёнку в тёмном флигеле для слуг.

Она была тесной для него, давила на него, почти пробуждая в нём чувства, что были ему не свойственны.

Вернувшись в светлые барские комнаты, он, встряхнув головой, постарался отбросить прочь мысли о Пелагее.

— Акулина, где ты?! — возмутился он, зовя покорную ему девушку. — Согрей меня! — приказал он ей, стоило девушке показаться на пороге гостиной. — Станцуй, да так, чтобы кровь в жилах вскипела! — заявил он, звякнув хрустальным графином и наливая в рюмку на тонкой ножке настойку.

Крепостная тут же томно улыбнулась, делая шаг к нему.  Она была хороша, а тело податливо, но всё же, глядя на неё, он представлял другую.

Ольга же тем временем продолжала сгорать. В болезненном бреду её преследовал хоровод лиц тех, кто когда-то был ей так дорог.