— Благодарю.

Между ними чувствовалось напряжение. Ольга относилась к князю всё же предвзято, и его искренний интерес к ней казался странным. Отчего князь так мягко, почти уважительно с бывшей крепостной говорит?

Он ещё с полчаса расспрашивал её о планах, хвалил за находчивость и больше ни разу не вернулся к разговорам ни о Михаиле, ни о Мещерине. Ольга сама повернула беседу в нужное русло.

— Могу ли я просить вас?

— Проси.

— У графа была крепостная — Акулина. Она принесла мои документы… пожалейте её. Я не прошу о свободе, я прошу о безопасности, — выдохнула Ольга. — Это мой долг.

— Я услышал тебя. Я возьму его на себя. Отныне не беспокойся о ней. Она будет жить.

После Ольга вышла проводить его, велев подготовить на прощание несколько коробочек зефира.

— К чаю. Для вас и вашей семьи… — улыбнулась она, мягко передавая их ему. Он сам взял зефир, на мгновение коснувшись её руки. Искра мелькнула в его взгляде: нежность и сожаление — точно так же, как догадка мелькнула в её голове, — и, так как больше не будет другого шанса, она решилась узнать…

— Какой была моя мать?

Он замер, спускаясь с крыльца, но не обернулся. Спина напряглась, а голова чуть повернулась.

— Она была такой же нежной и ранимой, как ты раньше…

— А сейчас?

Её вопрос повис эхом. Мужчина оставил его без ответа, сев в свои сани и велев трогать.

Ольга ещё долго стояла на крыльце, смотря ему вслед. Сердце колотилось в груди, не веря, что настаёт время покоя.

В голове не укладывалось решение, а главное — причины его лояльности… Она умела читать между строк и знала, что он сделал это ради неё.

Эта мысль грела её душу. И в то же время её сердце разрывали другие страсти: боль и сожаление. Настоящая-то Поля умерла… Что её сгубило? Время или люди?

Поздно вечером в усадьбу прибыл курьер, привёзший конверт на её имя.

К нему прилагалась записка, которая давала ответы на все незаданные вопросы.

«Сейчас ты похожа на меня».

Твёрдой рукой она разорвала конверт, где лежало десять ассигнаций, каждая номиналом в тысячу рублей.

— Похоже, ты богатая и свободная женщина, — задумчиво протянул Михаил, — ты вольна оставить это поместье.

— Миша, у тебя плохое чувство юмора, — поправляя подушки за его спиной, она недовольно качнула головой. — Помнится, чуть больше трёх недель назад вы обещали отвести меня в храм, а теперь говорите о свободе. Не думала, что вы настолько ветрены, ваше благородие.

— Мне не нравится, что ты снова перешла на «Вы», — поймал он её ладонь, жарко целуя туда, где сильно билась голубая венка.

— Так ты сам заговорил о свободе…

— Прости глупца. Но это действительно твой шанс. Я не хочу тебя отпускать, моё сердце бьётся только для тебя. Но я не хочу, чтобы ты была со мной только ради долга…

— О чём ты? — с прищуром посмотрела она на него. — Я спишу этот разговор на горячку, внезапно вернувшуюся, но чтобы я этого больше не слыша…

Он резко дёрнул её на себя, не давая договорить, а после припал к её губам в жадном поцелуе, словно она была его источником жизни. Он пил её неистово, словно путник, шедший в пустыне много дней… Его дрожащая рука скользнула по шелковистым волосам, удерживая её.

— Это хорошо… больше ты это от меня не услышишь, — выдохнул он ей на ухо, опаляя дыханием. Она с трудом разобрала слова за стремительным бегом своего сердца и шумом крови в ушах.

— Твоя рана, — опомнилась она.

— Ничего. Боль — это жизнь, а жизнь должна быть с наслаждением. А наслаждение — это ты.

Девушка вытянулась около него, прижимаясь к боку, пока Михаил уверенно приобнимал её и довольно улыбался.

— Как там твоё платье?

— Готово, а что?

— Я надеюсь, что ты завтра сможешь его надеть для меня.

— Но как же… Послезавтра начинается пост, я не готов ждать ещё столько дней, прежде чем смогу назвать тебя своей. Так что попросил Митю быть нашим свидетелем завтра. Он должен будет договориться с батюшкой…

— Завтра?

— Ты против?

— Нет, никогда, — довольно улыбнулась она, не замечая, как начинает кемарить около него, устав от долгого дня.

Михаил же долго смотрел на неё, поглаживая её по волосам, плечу, руке, а после и вовсе накрыл одеялом, прогнав прислугу, что пыталась разрушить сладкий рай в его уютном мирке.

На следующее утро сани неслись по заснеженным полям, искрившимся под ранними лучами солнца. Извозчик радостно подстёгивал лошадей, пока невеста с беспокойством поглядывала на Михаила. Игнат Николаевич не разрешал ему ещё выезд. Он говорил, что ему нужно ещё как минимум недели две, но мужчина проявил неимоверное упрямство и выглядел при этом весьма довольным собой: на губах сверкала широкая улыбка, а глаза предвкушающе блестели.

Они вошли в небольшую церквушку на землях Гарариных.

Сердце её предвкушающе трепетало. Сквозь узкие высокие окна пробивались тонкие золотые лучи, и они искрились на иконах, будто оживляя их мягким свечением. Старые, но заботливо натёртые доски пола тихонько поскрипывали под ногами, а стены, расписанные простыми, но трогательно светлыми ликами святых, будто обнимали приходящих.

В углу мерцали толстые восковые свечи, их огонь колебался от каждого вдоха, наполняя храм мягким медовым запахом, что наполняло нежностью душу и сердце.

От печки тянуло теплом, и оно смешивалось с ароматом ладана, создавая уют, который бывает только в маленьких деревенских храмах — когда кажется, что здесь ближе к Богу, чем где бы то ни было.

В дверях их встретил батюшка, мягко ознаменовав крестом и окропив святой водой.

— По доброй ли воле пришли, дети мои? Нет ли препятствий к браку?

Горло у Ольги перехватило, и она смогла только тряхнуть головой, в то время как Михаил был твёрд в своих словах.

— По доброй!

Она словно во сне шагнула вслед за батюшкой, что монотонно читал молитву, ведя их к центру церкви, где уже лежал ручник для них.

Они стояли бок о бок, и свечи в их руках дрожали, будто повторяя бешеный ритм их сердец. Михаилу было тяжело, но он упрямо выпрямлял спину, то и дело сжимая пальцы девушки так, словно черпал в ней силы.

Батюшка благословил кольца — когда они касались его ладоней, казалось, что металл теплеет…

Когда батюшка вынес венцы, Дмитрий шагнул вперёд, беря один из них. Он держал его над головой Михаила, вытягивая руки и осторожно следя, чтобы не дрогнуть. И всё же при каждом движении друга его пальцы едва заметно подрагивали.

Он стоял позади, и в его глазах читалась тихая радость с каплей горечи… Что бы ни казалось Ольге, но его сердце всё также принадлежало ей, но он знал, что любовь Михаила сильнее и честнее его чувств…

Когда настал момент сделать три круга вокруг аналоя, Михаил едва заметно качнулся — боль в груди сдавила дыхание. Но Ольга мягко подхватила его за локоть, так что со стороны это выглядело лишь как жест любви. Их взгляды встретились: беспокойство, благодарность, поддержка и вечная любовь читались в них.

Он бросил на неё быстрый благодарный взгляд и пошёл дальше, крепче переплетая пальцы.

— Да будете вы, дети мои, едины в любви, как едины были пред Богом в этот час… — заключил батюшка, и их сердца забились в унисон.

Груня, бывшая свидетельницей, уже не сдерживала слёз, счастливо всхлипывая, когда они выходили на улицу под звон колоколов.

— Я люблю тебя, ангел мой!

— И я тебя, — выдохнула Ольга, склоняя голову к его плечу, — но надо всё же было подождать, когда ты окрепнешь.

— Ангел, я не настолько терпелив, как ты думаешь. Я сделан не из стали…

— Очень на это надеюсь, — усмехнулась она, вскидывая к нему лукавый взгляд.

У него перехватило дыхание, а после, коснувшись рукой её щеки, он припал к ней в поцелуе, разжигая ту же страсть, что жила в его душе.

5 марта 1861

Ольга сидела в кресле и аккуратно выводила собственное имя – «Ольга» на документе. Хоть она и не смогла пока официально сменить имя Пелагея, но все официальные документы она стала подписывать своим настоящим именем. Михаил отнесся к этому благосклонно, хоть девушка до сих пор сомневалась, что он полностью поверил в ее настоящую историю жизни, но он позволял ей действовать на своё усмотрение. Зефирный бизнес разросся и из небольшого домашнего производства и превратился в зефирную мануфактуру. Их товар поставлялся и в Москву, и Петербург, а через пару лет, девушка планировала, что им хватит возможности, чтобы отстроить полноценную фабрику.