— Поспи, деточка, — шептала Груня, — сон-то всё лечит!

Разбудила она её только тогда, когда прибыл лекарь, что, хмурясь, молча осмотрел ее и, так и не сказав и слова, спустился к барину.

Ольга же, неуверенная в своей судьбе, последовала за ним. Она, словно птица, готова была в любой момент упорхнуть, если почует опасность, хоть разум и понимал, что ей нужно немного времени, чтобы узнать этот мир.

— Сударь… девица перенесла тяжкие испытания. Следы на теле ясно говорят: её бесчеловечно истязали. К великому моему прискорбию, есть основания полагать, что её и обесчестили, — произнёс лекарь глухо, с трудом скрывая сочувствие.

Ольга же, прислонившись к углу стены, тихо заглянула внутрь гостиной, где её спаситель нервно сжал руки.

— Невероятно, она похожа на ангела! Какая же низость! Кто посмел поднять руку на столь беззащитное создание? — едва выдохнул он, не скрывая потрясения.

Лекарь опустил глаза.

— Это мне неведомо. Девица ещё молода и хрупка, а душевная рана… будет заживать долго. Я прошу к ней бережного обращения. Надолго вы, господин, вернулись в наши края? Может, вам удастся забрать ее с собой? — в голосе лекаря засквозила надежда, вот только молодой господин с тяжелым вздохом опустился в кресло.

— В Петербурге меня больше ничего не держит… Я планировал перезимовать в этих краях, не зря же дядя так любил деревню… А что касается её голоса? Она немая?

— Нет. Немного заботы, и она заговорит. На всякий случай я оставил Груне микстуру, которая поможет восстановить голос бедняжке.

Ольга видела, как лекарь, сев в двуколку, покинул поместье. Она стояла в музыкальной гостиной и с сомнением посматривала то на старый рояль, то на старинную мебель, то в окно, где периодически проходили крестьяне в давно устаревших одеждах. Девушка всегда думала, что сможет устроиться в любом месте, ведь главное — голова на плечах. Но сейчас сильно в этом сомневалась. О другом времени она не просила, но, похоже, это уже никак не переиграть.

Единственное, что её радовало в этот момент, что в последний разговор с сыном она сказала, что любит его. И он не был равнодушен, хоть и на бегу, но тоже не стал скрывать своих чувств.

— Ах, сколько я ему всего не сказала, не научила! Если бы знать, что это было прощание, то я ему многое бы поведала… — выдохнула она, пока по тонкой коже скользила слеза, — прощай, сынок! Надеюсь, у тебя всё получится!

В её голове ещё звучал то его детский смех, то подростковый сарказм, то голос уже повзрослевшего юноши, что отправился в самостоятельное плавание… На этом её путь рядом с сыном обрывался, из-за чего материнское сердце всё сильнее разрывалось от боли.

— Сударыня… — голос спасителя заставил её испуганно вскинуть голову, оборачиваясь. Он смотрел на неё гораздо мягче, чем когда вытащил из воды. Теперь в нём виделся страх. Он не был похож на того, кто привык утешать девиц, попавших в беду. И, похоже, что сам не рад свалившейся на него участи.

— Сударь… — хрипло проговорила Ольга, приседая в реверансе на манер героинь из старых фильмов, — я благодарю вас за спасение! Если бы не вы, то скорее всего моя участь была бы незавидной, а речное дно стало бы мне могилой. Прошу простить, но я не знаю вашего имени…

— Михаил Фёдорович Крапивин, титулярный советник в отставке. А с кем я имею честь говорить? — настойчиво взглянул он в лицо девушке, что, не решаясь сказать правду, отвернулась.

— Я не помню, — произнесла Ольга, решая сыграть на амнезии. Сказать правду — страшно. В её-то время дурдом — не лучшее место, а в 19 веке попасть туда — значит пропасть навсегда.

Вот только он ей не поверил.

— Сударыня, скажите откровенно, мне следует ожидать недоразумений с соседями? Я здесь человек новый и не желал бы начинать с вражды.

— Я…не знаю.

— Мне бы нанести визиты соседям, ведь вас наверняка ищут. И если бы не обстоятельства, при которых я нашёл вас, и заключение Игната Николаевича — лекаря, что вас осматривал, то я непременно исполнил бы сей долг, но, признаюсь, прежде хочу спросить вас… Вы в беде?

— А если так, вы меня выдадите? — устав играть, Ольга твёрдо посмотрела в глаза Михаилу. Насколько он благороден? Зная, что девушка пережила, рискнёт ли он укрыть её или выдаст?

Девушка замерла в ожидании ответа. Казалось, её зрение обострилось, фокусируясь то на его мимике, то на полосе света, что пробивались сквозь стекло, где кружили мелкие крупицы пыли.

— Сударыня… — Михаил Фёдорович на миг отвёл взгляд, чтобы подобрать верные слова. — Порой благоразумнее воздержаться от поспешных решений. Я не стану ныне тревожить вас тяжкими рассуждениями. Позвольте мне время на размышления. А вам ныне надлежит покой. Отдыхайте.

Поклонившись, он ушёл, оставив её в сомнениях. Ольга понимала, что для отдыха у неё есть только сегодняшняя ночь. Уже завтра всё может перемениться.

Упав на софу, она почувствовала ломоту в теле, но, не обращая на неё внимания, пыталась вспомнить, что же было крепостным за побег?

Выходило, что ситуация патовая. Если её спаситель решит её укрыть — это значит, что он пойдёт против закона. Если её вернут, то непременно накажут так, розги покажутся милостью… Она ведь понимала, что случилось с предшественницей — не от хорошей жизни она в реку полезла…

— Вот вы где, сударыня, — всплеснула руками Груня, — барин-то отказался отужинать, пойдёмте я хоть вас на кормлю! — женщина вырвала Ольгу из тупика, в который та загнала себя раздумьями.

— Благодарю, — хрипота не проходила, что весьма настораживало девушку.

— Ай, батюшки, голос-то, голос пропал! — всплеснула она руками.

— Груня, я… ничего не помню. Ты говорила, что я похожа на… Пе…

— Обозналась я. Вы вон какая ладная, да речь господская, — отмахнулась она, озираясь и явно опасаясь, что их могут услышать, и Ольга понятливо согласилась.

— Может быть… Ты можешь рассказать о соседях Михаила Фёдоровича, что они за люди? Может, я вспомню, где моя семья…

Поднявшись, Ольга медленно последовала за Груней.

— Ох, сударынюшка, да что ж я, простая баба, о таких людях-то судить могу? Соседи-то всякие. У Крапивиных ближний — господин Левицкий: человек строгий, но справный, как-никак отставной гусарский ротмистр. В молодости ой как по бабам любил гулять! — хихикнула Груня, но сразу же охнула, взглянув на молодую сударыню, — простите глупую! Не знаю, что мелю.

— Ну, что ты, Груня?! Мне интересно, продолжай!

— Если так, то подальше – купцы Харитоновы: богатые, только норовом тяжёлые, — скупо обрисовала она их. — Ещё есть Мещерины.

Тут внимание Ольги обострилось, вот только Груня тянула. Она привела девушку в столовую, где уже был накрыт стол. Он был покрыт скромной льняной скатертью, хранившей в себе запах крахмала. Она была заботливо разглажена, хоть в некоторых местах и виднелись складки.

На столе выстроились по-деревенски обильные, но по-господски поданные яства: глубокая супница с наваристыми щами из кислой капусты, глиняная крынка с парным молоком, румяный каравай хлеба на деревянной дощечке и медная миска с рассыпчатой гречневой кашей, в которой блестел кусочек топлёного масла, а также кусок запеченного мяса с лавровым листом на расписной тарелке.

Рядом в хрустальных розетках блестело ароматное варенье из яблок, сорванных в саду, и баранки.

Груня спешно отодвинула для Ольги стул с высокой резной спинкой и торопливо поставила перед ней фарфоровую тарелку с голубой каймой.

— Садитесь, сударынюшка, хоть маленько сил наберёте. У нас, слава Богу, стол не пустой, барин велел всё самое лучшее к ужину подать, — причитала она, при этом зорко следя, чтобы у девушки в руках оказалась ложка.

Вот только Ольга оговорку заметила и выводы сделала. Лучшее для гостей, а в другие дни он, значит, экономит… Похоже, у господина Крапивина дела не очень.

— Ты рассказывала про соседей, — напомнила девушка, пробуя щи под бдительным взглядом Груни.