— Точно, соседи! Через речку от нас земля князей Гарариных. Ой, сударынюшка, что за люди! Гордость нашего уезда! Старый князь — ух, человек суровый, как-никак бывший военный. Сам генерал-майор и в бытность молодости своей французов гнал. Его жена — княгиня Мария Николаевна, тоже из знатного рода будет, из Болконских она. У них двое сыновей. Старший всё в Москве, да Петербургах обитает, а младший — Александр Васильевич, здесь проживает. Говорят, он увлечен искусством: кистями да книжками балуется.

Закончила она мечтательным вздохом, в то время как Ольга, сама не заметив, умяла щи.

— Вкусные! Очень! — похвалила она, отчего Груня зарделась и пододвинула к ней мясо. — Но ты не закончила о Мещериных…

— Старый граф уже три месяца как почил, царствие ему небесное! Добрый был человек. А сын его из столицы прибыл, — вновь поджала она сурово губы и отвела взгляд.

— А какой он человек?

— Мне это неведомо, сударыня. Попробуйте обязательно каравай. Как Глаша хлеб печёт – так никто не может!

Ольга, задумчиво кивнув, также сделала вывод и о младшем Мещерине. Похоже, тип он отвратительный.

— Есть ли в этих семействах девицы моего возраста?

— Нетуть, сударынюшка. У Харитоновых дочки уродились, да они уж давно замужние, а младшенькой всего восемь годков.

— А что ты скажешь о Пелагее? — тихо спросила Ольга.

— Раньше говаривали, что повезло девчонке. Старый граф приметил её ангельский голос и обучать премудростям взялся. Говаривают, что ничем она от дворянок не отличается: также воспитана, умна, начитана, но что проку теперь ей от ума? Старый граф ведь вольную ей так и не дал…

— А нынешний?

— Он её не отпустит, — сочувственно Груня посмотрела на девушку, что теребила кусочек хлеба. — Говаривают, Александр Васильевич пытался её купить, — гораздо тише добавила она, - маменька его, конечно, не в курсе была… Так Пётр Николаевич отказал ему!

— Бедняжка, — констатировала Ольга, понимая всю суть беды молоденькой девчонки, в теле которой теперь находилась. Сомнений у неё не осталось, она теперь Пелагея, только как привыкнуть?

— А что за человек ваш барин?

— Михаил Фёдорович-то? В юности иной был: весёлый, пригожий, всё со смехом да с шуткой, дядюшку своего часто навещал. Старый барин души в нём не чаял. А теперь… жизнь, видать, переменила. Службу тянул, титулярным советником числился, по чужим землям шатался да в Италии долго пробыл. Другим стал. А как наследство к нему перешло, всё досталось в упадке: сад не тот, крыши текут, крестьяне в долгах. Тяжко ему, видно, барство даётся. — Она оглянулась и добавила тише: — Строг он, справедлив вроде, да только веселья прежнего в нём нетути. Камер… камер…динер, тьфу, проговорился, что всё из-за разбитого сердца! Ну, разве пристало барину из-за любви убиваться? Глупости это! — осудила она его строго.

— Благодарю, было очень вкусно, но мне бы отдохнуть, — протянула Ольга, решив из уважения к своему спасителю не перемывать ему кости, и отказалась от чая. Аппетит пропал, а в голове плясали мысли: они искали выход, но не находили.

— Конечно-конечно, сударынюшка, пойдёмте! Провожу!

Ольга сопротивляться не стала. Вернувшись в постель под чутким взглядом Груни, выпила оставленную ей лекарем микстуру. Накатила усталость, ломота вернулась, оттого, свернувшись калачиком, девушка быстро заснула.

Женщина же, поохав над судьбой несчастной и убедившись, что она крепко спит, поспешила на кухню, где вместе с Глашей посетовала на непростую крепостную жизнь.

Их хозяин — Михаил Фёдорович, в этот вечер долго размышлял, прежде чем отдать указание — забрать платье, что было на девушке.

На следующее утро, Ольгу разбудил шум со двора. И ладно бы просто гуси да куры щебетали, а то там кони ржали и мужчины громко переговаривались. Подозрение ядовитой змеёй скользнуло в душу девушки, и она тут же подскочила, аккуратно подкравшись к окну. Так и было. Прибыли гости. Среди них выделялся высокий красавец с жгуче-чёрными волосами, что гарцевал на коне и осматривал двор. Стоило ему вскинуть голову к окнам, Ольга тут же поспешила скрыться от его взора. Предчувствие кричало, что это пожаловали неприятности.

— Что же делать? — отпрянув от окна, она осмотрела комнату, ища свою одежду, — может, почистить забрали? — произнесла она, так и не найдя платья. В груди громко билось сердце, а разум требовал действий. Она не желала быть крепостной, а возвращаться к хозяину и подавно.

— Ай да спаситель! Ай да Брут! — шептала она, уверенная, что именно Михаил Фёдорович пригласил негодяя. — Хочет меня ему на блюдечке подать… Не выйдет!

Сдёрнув с постели простынь, она обмотала ей себя на манер тоги. Ночная сорочка, в которой девушка спала, была тонкой и практически прозрачной, в такой она бы и десяти шагов не прошла.

Простынь мешала передвижению, но Ольга была настроена решительно, а потому, подхватив лишнюю ткань, решила попытать удачу и подошла к двери, с удивлением распахнула её.

— Забыли закрыть… Зря! Теперь меня не остановить! — выскользнув за порог, она осмотрелась и неспеша двинулась к лестнице. Звук мужских голосов настораживал, заставляя ускоряться кровь в стремительном беге.

Выглянув со второго этажа вниз, девушка увидела гостя в компании хозяина — они направились в гостиную.

— Рад вашему визиту, — приветствовал Михаил Фёдорович, — чем обязан?

Услышав вопрос, Ольга прислонилась к стене и, не дыша, притаилась.

— У меня крепостная сбежала. Не видали? — замер в ожидании Пётр Николаевич, а вместе с ним и Ольга прислушалась.

— Беглая? — удивился он, — некая невидаль, сколько их! Но я чужих крепостных в последнее время не видал. Что она за птица такая, что сам граф на её поиски направился?

— Вы у нас человек новый и, видно, не знаете… — самодовольно начал он, — Пелагея — жемчужина моего театра, гордость! Её голос подобен звону небесных колоколов. И вот посмела же, чертовка, сбежать?! Найду, выпорю! Ах, не к месту распалился. Слишком уж дорог мой цветок, не привык к подобным дерзостям.

— Понимаю, — сухо ответил Михаил Фёдорович, что радовало Ольгу, — для каждого хозяина утрата крепостного — беда.

— Да-да, что уж говорить о такой звезде! Я бы мог за неё пять тысяч выручить, какой там… семь! А она удрала! Но оставим мерзавку. Нынче у вас новоселье. Год минул, как ваш дядюшка отошёл в мир иной… мир праху его. И вот только теперь вы в имении. Всё дела в столицах, верно? — любопытством сквозил голос гостя.

— Не совсем, — отозвался Михаил Фёдорович. — Я, признаюсь, застрял в Италии. Службу мне довелось покинуть до трагической смерти дядюшки. Если бы знал, то остался бы на родине.

— О, Италия, — в голосе Петра Николаевича сквозил восторг, — уж не в Неаполе ли бывали? Тамошние певицы… настоящее пламя! Какая страсть, какие эмоции! — он звонко рассмеялся, хлопнув себя по колену. — Ах, простите, Михаил Фёдорович, вам, может, ближе Рим, его руины, монастыри, картины? — хмыкнув, он ждал ответ.

— Одно другому не мешает, это две стороны одной страны.

— Да вы плут! — рассмеялся граф Мещерин, — но мне нравится, будет с кем обмолвиться парой слов. А то в нашем уезде скукотища смертная. Из развлечений только вялые сплетни да охота. Охота да вялые сплетни. Я здесь уже третий месяц кисну…

— Бывает, — спокойно заметил Михаил Фёдорович. — Уезд — всё же не столица. Но природа здешняя, признаюсь, услада глаз.

— Природа? — фыркнул Пётр Николаевич. — Разве что для художников и мечтателей! А мне подавай люд, веселье, театр… Да-с! — он откинулся на спинку кресла и снисходительно усмехнулся. — Скука — злейший враг благородного человека. Но, раз вы теперь здесь, будем вместе скучать! Уверен, у вас припасено много забавных историй! — безапелляционно заявил мужчина.

Михаилу Фёдоровичу такая самоуверенность не нравилась, но и спорить он не желал. Он знал, такие дворяне мстительные, самовлюблённые и жестокие, а ведь с виду он был весьма недурён. Девицы такому с радостью дарили бы свои сердца.