— Ну как? Лучше, мой хороший? — тихо шептала она, вскидывая голову к темнеющему небу.

Ей был нужен ночлег. Голова сама повернулась в ту сторону, где располагалась усадьба Крапивина. Но разве она могла вновь его так подставить?

Ольга с сожалением смотрела в ту сторону, не замечая, как глаза начинают слезиться и по щекам катятся слёзы. Именно поэтому она не сразу заметила мужскую фигуру, что быстро приближалась к ней на коне.

— Вот же чёрт! Совсем раскисла! — она стремительно стала затягивать ремни, понимая, что иначе свернёт себе шею где-нибудь посреди поля. После она запрыгнула на коня, что всё ещё был уставшим, а потому его скорость стала заметно ниже. — Ну же, миленький! — шептала она, пока позади неизбежно приближался всадник.

За шумом ветра и крови в ушах она не расслышала крики, что неслись ей вслед. Сердце трепетало от страха.

Что это за жизнь такая? Что за время, когда человеческая жизнь ничего не стоит?

Вопрошала она, чувствуя, как в ней умирает надежда.

— Стой же!

Когда возглас раздался почти рядом с ней, а мужские руки потянулись к поводьям, она в последний раз забилась руками, решая, что лучше она погибнет при побеге, чем над ней продолжат издеваться.

Она била по рукам, пытаясь обратно отобрать поводья. Конь под ней испуганно заржал, замедляясь, а потом и вовсе споткнулся, скидывая неуёмную всадницу, а вслед за ней повалился и мужчина, придавливая её своим весом к земле.

Она начала истерично биться, желая его скинуть.

— Тише-тише, прошу, успокойся, — донеслось до её истерзанного разума, и она ошарашенно взглянула на того, кто её догнал.

Сквозь слёзы она разглядела измученное лицо Крапивина.

— Ми-Михаил? — выдохнула она опустошённо.

— Да, это я. Прошу, успокойся…

— Михаил! — его лицо стало сигналом, после которого вся платина её истерзанных чувств прорвалась наружу, и она громко зарыдала, притягиваемая в его объятия.

— Он меня убьёт… — всхлипывала она. — И вас разорит…

— Он тебя больше никогда не тронет, Ангел, — аккуратно стирал он пальцами слёзы с её лица. — Я тебя у него купил…

— Но как? — ошарашенно она замерла, даже слёзы высохли.

— Он хотел земли с залежей глины. Я отдал их ему.

— Вы… — прикрыв глаза, она выдохнула, понимая, что из-за неё он разорён, но в то же время и отказаться от такого чуда она эгоистично не могла. Припав к его груди, она тихо всхлипывала. — Но он же подарил меня своему приятелю? — периодически сквозь ливень чувств и боли разум подкидывал ей вопросы, которые она тут же озвучивала.

— Это были только слова… Такие вещи должен заверить нотариус. Он по счастливой случайности был мной захвачен. Пётр быстро передумал бездумно дарить тебя и забрал землю…

— Не верится, что ты смог его уговорить…

— Мне помог Василий Иванович. Князь хоть и не разделяет суеты, что возникла вокруг крепостной, хоть и прекрасной, но всё же поддержал меня и поехал к нему со мной. Мещерин никогда не мог устоять перед княжеским влиянием. А теперь вставай, иначе простудишься, — заботливо держа её за плечи, Крапивин поднялся сам и потянул её за собой, возвращаясь к коням.

Привязав её коня к седлу своего, он аккуратно подсадил её в седло, а после запрыгнул позади неё.

Она спорить не стала, понимая, что измучилась, а сильные удары сердца за спиной, что отчётливо чувствовались даже сквозь слои одежды, успокаивали и внушали ей уверенность.

— Поехали домой, Ангел, — заявил он, отчего она и вовсе расслабилась. Прикрыв глаза, она откинулась к нему на грудь и, придерживаемая его рукой, вскоре заснула.

— Ох, батюшки! — вздыхала Груня, обнимая девушку. — Все глаза-то я выплакала! Как хорошо, что барин вернул вас домой, сударынюшка.

— Да какая сударыня, Груня? — вздохнула Ольга, не спеша выбираться из крепких объятий.

— Сударыня-сударыня! И не спорьте! Барин так сказал, значит так и будем к вам обращаться! Пойдёмте, я вас в баньке напарю, в свежее бельё-то оденем, да потом чайку моего вам в самоваре запарю. Глаша как раз напекла пирогов. Ух, какой аромат на кухне стоит! Вы не сможете отказаться! Барин-то наш как сказал, что за вами едет, так мы подготовились.

Ольга обернулась на Михаила, что ободряюще ей кивнул, отправляя её вместе с Груней. Та была женщиной понимающей и в девичьих потребностях подкованная. Он мог на неё положиться.

Но даже она не было готова к тому, что увидит исполосованную плетью девичью спину, когда Ольга в бане снимала старую рубаху.

— Да как же это… — выдохнула она, украдкой утерев слезу. — Что же это… Нельзя же так! Вы же такая маленькая да хрупкая. Старый граф бы такого никогда не допустил!

— Боюсь, что у Петра Николаевича свои методы воспитания и они отличаются от методов его отца. Не плачь… Мне уже почти не больно, — выдохнула Ольга, вдыхая травянистый аромат и мечтая скорее облиться водой, чтобы смыть из памяти те горькие дни, что она провела у Мещерина.

Переглянувшись с банщицей, Груня оставила Ольгу в её заботливых руках. Та даже не решилась веником её отходить. Только подогрела в шайке тёплой воды, опустила туда полотняную тряпицу и осторожно провела по плечам.

— Тсс… Тихо, голубушка, не дёргайтесь… — шептала она, будто укачивая. — Всё пройдёт.

Она мыла её не спеша, мягкими круговыми движениями, словно боялась причинить лишнюю боль. Каждый раз, когда тряпица задевала рубец, женщина тихо охала, будто ей самой было больно, а Ольга же, закусив губу, терпела. Там, в усадьбе у Мещерина, когда рубцы кровили, она не могла позволить себе такой роскоши — расплакаться и обмякнуть. Здесь же, под сочувствующими охами и нежными касаниями, ей хотелось лечь и забыться.

Распаренная после бани она под заботливым взглядом Груни вернулась к себе в комнату.

— Барин, наверное, ошибся, оставляя за мной комнату…

— Глупости! Наш барин не ошибается! — гордо заявила Груня. — Вы лучше чайку попейте да спать ложитесь. Сил бы вам набраться, сударыня! А с барином, раз удумали, что он не прав, завтра-то и поговорите. Он мне самолично велел вас в постель уложить.

Ольга спорить не стала и, выпив чашку ароматного чая с мёдом и травами, забралась в постель и свернулась клубочком, замирая.

Груня же, ласково поправив одеяло, нежно запела слова простой колыбельной: «Баю-баюшки-баю».

Веки Ольги сами потяжелели, и она тут же провалилась в сон.

Вот только теперь, в безопасности, вдали от графа Мещерина, ей вновь и вновь виделось, как Савва Игнатьевич взмахивает плетью. Как она свистит, обжигая кожу спины. Только теперь она не молчала, а истошно орала, просыпаясь в холодном поту.

— Ангел, всё хорошо. Вы в безопасности, — Михаил, привлечённый криком девушки, не смог остаться в стороне и теперь нежно поглаживал её по плечам, боясь коснуться спины. — Я рядом. Я не дам вас в обиду.

Ольга не стала сопротивляться и прильнула к нему, чувствуя под рукой холод шёлка. Мужчина только умылся, приготовившись ко сну. Аромат, свойственный ему, стал ярче: лёгкий травянистый запах с нотками свежего оливкового масла и южной земли обволакивал её надеждой.

Торопясь, Михаил накинул на плечи поверх тонкой батистовой рубахи шёлковый халат с восточным орнаментом, что привёз с собой из Италии. Ему было больно видеть девушку в таком состоянии: сломленную и подавленную. Руки его напрягались, а он сам с трудом сдерживал ярость. В душе ярко сверкало желание вызвать негодяя на дуэль…

— Клянусь, я обязательно верну вам всё до последнего рубля! — шептала она, уткнувшись в его ключицу и чувствуя, как под ладонью бьётся его сильное сердце.

— Деньги — это пустое! Главное, что с вами всё хорошо, Ангел.

Тени от одинокой свечи да от углей в камине дрожали на стенах, пока за окном тихо падал снег.

— Ангел… — с горечью протянула она. — Я же теперь ваша крепостная… Вы можете не обращаться так ко мне, — внутри у неё натянулась тонкая, болезненная струна. Она была в его власти.