— Не исчезай, — шептали потрескавшиеся губы, когда прежде отчётливое лицо её сына стало таять, и она забыла цвет его глаз, — останься со мной, — молила она Володю, что казался ей главной не случившейся любовью её прошлой жизни, — прости меня, — молила она князя Дмитрия Гарарина. Один за другим они исчезали, унося с собой кусочки её души. И только чей-то благородный взгляд удерживал её на грани между жизнью и смертью. В бреду она не могла точно рассмотреть его лицо, но где-то глубоко её сердце уже знало.

Тем временем Игнат Николаевич, вызванный барином лекарь, недовольно поджимал губы. Чрезмерная жестокость наказания его не радовала.

— Всего-то пятнадцать плетей, — пожал Савва Игнатьевич плечами под тяжёлым немигающим взглядом уездного лекаря.

— Всего-то? Голубчик, приглядитесь! Она умирает. Для столь хрупкой девицы это чрезмерное наказание.

— Она крепостная, — попытался отмахнуться управляющий, но был остановлен взмахом ладони.

— Крепостная-не крепостная, но граф Мещерин велел лечить, оставьте нас… Здесь и так не хватает воздуха! А вы, голубушка, — обратился он к замершей поварихе, — будьте любезны вскипятить воду, приготовить чистые тряпки да уксусу принесите. Прежде чем обработать раны, нужно удалить скопившийся гной…

Отдав распоряжение, он скинул пиджак и, закатав рукава своей рубашки, аккуратно приступил к осмотру. Управляющий бил чётко, плеть не коснулась её плеч, но между лопатками и ягодицами на ней не осталось живого места. Плеть рассекала кожу до самого мяса, а за три дня края ран начали гноиться, несмотря на старания поварихи, что украдкой за ней ухаживала.

Он налил уксус в миску и, смочив чистую тряпицу, осторожно начал промывать воспалённые края ран, стараясь не причинять лишней боли. Запах гноя и крови наполнил тесную комнату, но Игнат Николаевич, сохраняя невозмутимость, методично очищал каждую рассечённую полосу.

Повариха же, как бы ни хотела помогать и дальше, была вынуждена вернуться на кухню —   барин желал ужинать, а у неё стерлядь ещё не была в печь поставлена.

— Эх, голубушка, за что вам такие испытания? — сочувственно бормотал он, понимая, что если девица и выживет, то шрамы останутся с ней на всю жизнь.

Ему не нравились гнойные края ран и бугры, что налились жидкостью код кожей.

— Поздно шить, — пробормотал он, разговаривая с девицей. Он давно заметил, что если кто-нибудь пытается удержать несчастных на земле, разговаривает с ними, сочувствует, то чаще происходит чудо. — Шов теперь только смерть притянет. Надо дать ранам высохнуть…

Он сделал маленький надрез у самой нижней полосы, и густая сукровица вытекла на тряпицу. Девушка вздрогнула, а без того прерывистое дыхание пошло хрипом.

— Потерпи, голубушка, теперь полегчает, — успокаивал он тихо, промывая рану уксусом и прикладывая чистую повязку. Рана за раной он обработал всю спину, наложил мазь, а после дал ей немного капель лауданума для облегчения боли.

Устало опустившись на колченогий стул подле кровати, он запрокинул голову, молясь за её душу. В то время как в доме играла музыка и звучал смех. Граф праздновал, отдаваясь разгулу.

— Как она? — обеспокоенно спросила повариха, улизнувшая с кухни сразу, как отдала последнее блюдо.

— Сколько мы уже знакомы, Авдотья? — устало выдохнул лекарь. — Много. Такой глупой жестокости этот дом не видывал. Если к утру жар спадёт, то она выживет, если же пойдёт чернота, то зовите вновь…

— Чернота? — сипло выдохнула повариха.

— Гниль… Если пойдёт, то вряд ли вытянем.

Женщина перекрестилась, зашептав молитву, а лекарь, сжав на прощание её плечо, покинул комнату. Всё, что он мог, он сделал, остальное оставалось за девушкой…

Ах ты, долюшка, моя,

Долюшка сиротская,

Нет ни матушки, ни батюшки,

Только горюшко одно.

(отрывок из русской народной песни «Ах ты, долюшка, моя»)

Мягкий женский голос баюкал Ольгу на волнах. Сознание плавно качалось, то поднимаясь к свету, то снова утопая в вязком тумане.

Воздух пах смесью трав, крови и уксуса. Веки налились тяжестью и дрожали, тело не слушалось. Глухая боль окутала всё тело. Невозможно было ни вздохнуть без неё, ни забыть про неё хоть на секунду. Воспоминания яркой вспышкой взорвались в сознании Ольги, заставляя её вымученно застонать.

— Ох, деточка! — обрадованно прошептала повариха, подскакивая со стула и касаясь мозолистой ладонью её лица. — Очнулась! Радость-то какая!

— Пить… — прошептала Ольга, с трудом разлепляя веки.

— Сейчас-сейчас, — Авдотья тут же потянулась к кружке с колодезной водой, в то время как Ольга попыталась приподняться на локтях, лежать на животе было неудобно. Но вспышка боли прокатилась по спине, заставив вспотеть от бессилия.

— Лежи, не шевелись, козочка моя, — ласково погладила её по голове повариха. — Жить будешь, а остальное… всё пройдёт… — выдохнула она устало, аккуратно приподняла голову Ольги и помогла ей сделать глоток. После чего та вновь устало повалилась на старенькую постель.

— Где я? — хрипя, шептала девушка.

— В одной из комнат для слуг. Здесь давно никто не жил, придётся навести порядок. Игнат Николаевич оставил порошки, надо выпить… — проговорила она, аккуратно беря их и засыпая в рот Ольге.

У неё сил сопротивляться не было, сознание скользило по самому краю, потому она не сопротивлялась и быстро провалилась в беспамятство по новой.

В следующие сутки она то и дело просыпалась и вновь проваливалась в небытие. Хоровод лиц и встреч кружил перед глазами, болезненные воспоминания смешивались с теми, что дарили радость.

Чаще всего в комнатке она была одна и потому, когда действие лауданума подходило к концу, тишину разрывали стоны боли и всхлипы, она не скрывала эмоций, позволяя горечи выйти наружу.

Ольга постепенно возвращалась к сознанию. Боль стала частью её. Каждый глоток воздуха становился пыткой. Дыхание отдавалось болью в районе лопаток и поясницы, словно кожа натягивалась на живое мясо. Жар покинул её, оставив после себя слабость. Порой она даже не могла сама дотянуться до кружки с водой. Руки тряслись и безвольно опускались. Она умудрилась даже разлить содержимое, а потом горько плакала, как небольшая лужица собирается на полу. Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, день. И вдруг скрипнула дверь, шаги и знакомый голос вывел из оцепенения.

— Ну что ты Полюшка… Я сейчас! — вошедшая повариха кинулась помогать ей, набирая новую порцию воды.

— Как тебя зовут? — выдохнула Ольга.

— Неужто жар по-новой вернулся? Авдотья я, но все меня зовут Дуней. Спи, мой ангелочек, — заботливо напоив девушку и дав ей лекарства, она уселась на стул подле неё. Когда дневные заботы заканчивались, она приходила к постели девушки и заботилась о ней, напевая песни.

Дуня любила петь с детства: казалось, что, закрыв глаза, она проживает жизнь, где нет ни боли, ни барина, ни зимы — только тепло и голос, что держит на свету. И Пелагеюшку к этому приучила.

Первые годы она трудилась, как и другие девчонки, в доме — таскала воду, мыла полы, училась незаметности. Но когда ей исполнилось десять, граф с приятелем, прогуливаясь по саду, случайно услышали её ангельский голос. С того дня жизнь Пелагеи изменилась: настоящие учителя обучали её пению и наукам, а Дуня с гордостью и тревогой смотрела, как девочка превращается в барышню. Жаль, что ей прошлось очнуться от столь прекрасного сна…

Через неделю Ольга уже смогла сидеть и сама о себе заботиться, она даже попыталась встать, чтобы немного размяться. Именно в этот момент к ней заявилась Акулина. Подбоченившись, она недовольно смотрела на девушку.

— А Дуня говорит, что ты еле двигаешься, а оно вот как…

Ольга, замерев, удивлённо смотрела на девушку. Неужели она и вправду не видит, что она еле стоит на ногах?

— Я в первый раз встала. Пробую размять мышцы.

— Ну-ну… Мне-то рассказывать не надо, какая ты немощная, — хмыкнув, она медленно подошла к ней, нависнув над ней. — Завтра чтобы приступала к работе! Не захотела постель греть, будешь полы драить да камины и печи топить!