«Бред какой-то… вряд ли она знает о моих планах, я стараюсь играть свою роль убедительно!», — заверяю себя я в мыслях.

Ладонь скользит по прохладному стеклу бутылки, впитывая в себя холод, чтобы хоть немного остудить пламя бушующей ярости.

Переступаю порог столовой, и меня тут же оглушает запах жареного мяса, пряных трав и выдержанного вина.

Стол ломится от яств – настоящее пиршество плоти и вкуса. Огромные блюда с антипасто: маринованные артишоки, оливки, вяленые помидоры, тонкие ломтики прошутто, уложенные на горки дыни. Тут же красуются тарелки с пастой, щедро политой соусом песто, и жареные лангустины, источающие аромат лимона и чеснока. В центре стола возвышается огромный запечённый окорок, с аппетитной хрустящей корочкой. Виноград, инжир, сыры разных сортов и размеров – настоящее искушение, пир во время чумы.

Я замираю не в силах сдвинуться с места. В голове проносятся обрывки мыслей, но все они тонут в волне страха и ненависти. Мои пальцы судорожно сжимают штопор, и он болезненно врезается в ладонь. Пытаюсь вдохнуть, но воздух словно застревает в горле.

И тут мой взгляд встречается со взглядом Кассиана.

Время застывает.

Он сидит во главе стола, как истинный король своей империи.

«И почему же он такой красавчик?»

Этот вопрос вонзается в самое сердце, вызывая приступ болезненной злости. Какое мне дело до вида этого чудовища? Чудовища, готового издеваться надо мной и моим братом...

Но я не могу не отметить, как безупречно сидит на нем чёрный смокинг, ещё больше подчёркивая широкие плечи и внушительную фигуру. Чёрные, как смоль, волосы зачёсаны назад, открывая лоб, а на сильном волевом подбородке играет тень.

И губы… Эти губы… что недавно касались моей груди, расплываются в лукавой, хищной усмешке.

Меня прошибает волна мурашек. Смущение и это невыносимое томление сразу охватывает низ живота, вызывая болезненную, какую-то животную реакцию на его присутствие. Щёки вспыхивают, как у нашкодившей девчонки, и от досады на себя хочется провалиться сквозь землю.

«Ненавижу тебя, Кассиан, ненавижу!» — мысленно кричу я ему, не в силах оторвать взгляда от его глаз.

Коньячный цвет, обрамленный густыми, чёрными ресницами, гипнотически притягивает. В них читается насмешка, превосходство и… какое-то странное, неуловимое предвкушение.

Я сглатываю, чувствуя, как ком подступает к горлу. Воздуха катастрофически не хватает.

— Non male! Appetitoso cagna! (итал. – Неплохо! Аппетитная сучка!)

Вздрагиваю от этих слов, хоть и ничего не понимаю по-итальянски, но чувствую, что в них нет ничего хорошего. Взгляд Кассиана становится более холодным, застывшим, будто ему не нравится внимание, переключенное на меня.

Мой взгляд переключается на обладателя этого низкого, немного приторного тембра… на другого мужчину, сидящего недалеко от Кассиана.

«Энрико… это точно Энрико!» — проносится в моей голове.

Сомнений нет. Этот мужчина слишком похож на своего брата.

«Слишкомпохожи…» — вздрагиваю я, не в силах отвести от него взгляда.

Отмечаю, такие же чёрные, гладкие волосы, зачёсанные назад, пристальные, коньячные глаза, которые, в отличие от глаз брата, не пытаются подавить эту… животную похоть? Слишком явно следят за мной. Пожирают каждую черту моего тела, хочется скрыться за спиной Кассиана.

Резко одергиваю себя. Я… ищу спасения за спиной Кассиана? Того, кто притащил меня сюда? Но почему-то… хочется именно этого, и я не могу понять своих желаний.

Тем временем мужчина берет свой бокал и, продолжая следить за мной из-под полуопущенных ресниц, отпивает глоток.

— Что значит "сучка"?

Наконец-то я могу оторвать глаза от братьев и посмотреть на маленькую Кэлли. Которая, в отличие от своего отца и дяди, смотрит на меня с восхищением и нетерпением.

«Не могу поверить, что она – дочь Кассиана!» — эти мысли снова не дают мне покоя.

Действительно, как у такого чудовища могло быть что-то настолько светлое, как дочь? Но если бы не абсолютное сходство Кэлли и Кассиана, я бы сказала, что это чужой ребёнок.

Возле Кэлли сидит Элли, и я, не сдержавшись, одариваю обеих искренней улыбкой. Они улыбаются в ответ.

Перевожу взгляд на Кассиана. Он хмурится от этого жеста ещё больше или от слов Энрико? Я не знаю. Кассиан переводит взгляд на Кэлли, и этот взгляд становится… тёплым. Сердце болезненно сжимается. Но я подавляю эти чувства. Мне не нужно ни его тепло, ни его любовь. Ничего, что бы он ни хотел мне дать.

— Выбрось это из головы, хорошо, милая? — его голос ласковый, даже слишком, а я стою, как вкопанная, наблюдая за этой сценой. Он протягивает руку и легонько треплет её по тёмной макушке.

— Энрико…

Голос Кассиана становится особенно угрожающим и низким.

— Держи свои мысли при себе!

Глаза Кассиана мечут молнии в Энрико, и я не могу понять, почему? То ли из-за того, что Энрико, судя по всему, назвал меня "сукой" и его дочь услышала это ругательство… или по другой причине? Не могу понять, и понимать не хочу.

Энрико откидывается на спинку стула и громко фыркает, и снова его взгляд сканирует меня с головы до ног. Кассиан смотрит на него пристально, не мигая, словно Энрико покусился на что-то святое, на его собственность.

«Он даёт понять Энрико, что в этом доме я – его собственность!»

Невольно усмехаюсь про себя. Конечно… никто не смеет меня так называть, кроме самого Кассиана.

И тут… раздаётся этот мерзкий, высокий голос, который тут же возвращает меня к реальности.

— Ну, сколько можно ждать? Я просила бутылку Rosso Riserva, а эта дочь русской шлюхи стоит тут, как вкопанная.

Лукреция окидывает меня самым брезгливым взглядом, на который только способна. Я снова улыбаюсь, уже не так искренне, как несколькими секундами ранее, и подхожу к ней, ставя бутылку на стол и открывая её штопором.

— Все русские такие мнительные, или ты самая ужасная из своего племени?

Голос Лукреции пронизан ядом, но я не поддаюсь на провокацию, спокойно наливаю ей бокал, стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Ну что вы… — наконец произношу я, протягивая ей её бокал. — Нам некуда спешить. Ведь впереди у нас целая вечность для… "приятных" бесед. Надеюсь, моя компания будет для вас сегодня особенно запоминающейся, синьора.

Она принимает бокал, окидывая меня взглядом, полным ненависти и пренебрежения. Её губы кривятся, словно я – самое отвратительное, что она когда-либо видела.

Лукреция делает жадный глоток из своего бокала, и по её лицу пробегает тень удовлетворения.

Я же, не в силах сдержать слова, произношу самым приторным тоном, на который только способна:

— Вино, должно быть, восхитительно, синьора. Говорят, самые изысканные вина, как и самые коварные яды, оставляют после себя незабываемое послевкусие.

Лукреция давится вином и смотрит на меня исподлобья прожигающим взглядом.

Моя улыбка становится шире, она расползается по лицу вопреки моим внутренним протестам. Я окидываю взглядом присутствующих, подмечая реакцию на свои слова.

Кэлли и Элли переглядываются, сдерживая смешки, их глаза лучатся озорством. Энрико помрачнел. Я чувствую, как его взгляд прожигает дыру в моей груди, словно он готов растерзать меня на месте. От его взгляда становится невыносимо.

И вот... я уже смотрю на Кассиана. Наши глаза снова встречаются в безмолвном поединке. Время замедляется, словно застревает в густом сиропе.

Его взгляд такой интенсивный, такой обжигающий, что я невольно задерживаю дыхание. Я опять вижу это… желание, всепоглощающее, пронизывающее меня до костей, заставляющее внутренности скручиваться болезненным узлом. Но ещё я вижу искорки веселья, пляшущие в глубине его глаз, словно он наблюдает за забавным представлением.

Он осушает свой бокал, и едва заметная улыбка трогает уголки его губ. Неужели он… наслаждается тем, как я опустила его мать? Невозможно! Но у меня складывается стойкое впечатление, что это его позабавило. И эта мысль вызывает у меня прилив ярости. Последнее, чего я хотела бы, это чтобы Кассиан одобрял мои действия, чтобы мы были на одной стороне.