Проснулась Маруся внезапно и сперва испугалась лунных дорожек, пролегавших через окно и каменный пол по постели и лицу мужчины напротив. Факелы давно догорели. В серебристом свете ночного светила глаза Теодоро мерцали, как обманчивые огоньки на болотах. Именно обманчивые, потому что, соври он сейчас, пообещай несбыточное, и Маша ринулась бы в омут с головой, принимая на веру любые слова.

— Ты говорил, что я тебе напророчена, что найдешь меня в любом из миров, что любишь. Мне не нужны клятвы, Теодоро де Карилья! По всему видно, что сердце твое остыло. Давай просто выспимся, я так устала, Тео. Так замерзла.

Ладонь Теодоро прошлась от скулы по шее вниз, обвела плечо, нырнула под одеяло, накрыла полушарие груди, замерла.

— Ты прекрасна, Мария, — глухо, словно нехотя откликнулся де Карилья. — И я виноват перед тобой так, что не могу просить о прощении, ибо прощения мне быть и не может! Я жажду тебя так сильно, что почти ненавижу твою красоту и совершенство тела. Вернуть тебя домой я не в силах, но могу попытаться защитить от надвигающейся опасности. И не гоже мне, обычному мужчине, давать надежду, которая не сбудется, если я погибну!

— Какой же ты дурень! Какой глупый непроходимый дурак! — Маша привстала, обвила шею Теодоро одной рукой, а другой уже спускала рубаху с плеча.

Она вскрикнула, когда он нагнулся и лизнул тут же отвердевший сосок. Отстранился, всё ещё не решаясь.

— Я не должен. Не имею права. За мной по пятам идёт смерть, и она снова заберет меня, Мария. Мы не должны быть вместе.

И тут Марусе совсем снесло голову. Она вскочила и рывками, разрывая ткань, принялась раздевать Тео так остервенело, как голодная волчица рвет столь притягательную горячую тушу поверженного оленя. Казалось, она хочет добраться до самого сердца и приникнуть к нему, чтобы оно, это строптивое гордое сердце, не смело больше биться в одиночестве.

Безумие разливалось в воздухе; хриплые вскрики сливались в первобытную мелодию, качающую на своих волнах, пьянящую своим ритмом. Маруся смирилась, что не выдержит и, подгоняя разлетающиеся по телу огненные стрелы, выгнулась и закричала, а потом засмеялась, почувствовав, как замер испуганный Тео.

В каждый миг наслаждения какой-то выпавший и рассыпавшийся в прах крохотный кирпичик в основании Марусиного счастья снова занимал свое место и возносил её выше. К самому небу. К звездам.

И они засыпали, обнявшись и не разомкнувшись, и снова отдавались друг другу уже медленнее, с наслаждением, оттягивая момент неизбежного восторга. Под утро, проснувшись раньше, Маша приникла поцелуем ко рту Тео…

Откровенные до предела, бесстыдные до последнего изгиба тела, счастливые до слез, они принадлежали друг другу с отчаянием выживших, уже предчувствуя, что за неимоверным единением последуют новые испытания.

Мария спала как ребёнок — свернувшись калачиком и положив под щеку ладошку. Пронзительная жажда обладания пробила от макушки до копчика, но Теодоро пока запретил себе двигаться. Ему и так с лихвой досталось наслаждения этой ночью, и женщина, что лежала рядом, окончательно привязала к себе, проникла под кожу, впиталась запахами и вкусами в каждую часть его тела. Жаль, что он не может одарить тем, чего она достойна, жаль, что не может поселить покой в её глазах.

Кошка, которая грелась у потухшего, но не остывшего камина, приоткрыла один глаз: хозяин теперь знал всё, что предстоит пережить. Уставшее животное свернулось калачиком, точно как до этого мига Мария, и прикрыло лапкой ухо. Люди! Они совсем не берегут силы. Зачем снова приникать друг к другу до изнеможения?

— М-м, — стонала от удовольствия Маша, — ты не перестаешь радовать меня, Теодоро де Карилья! Продолжай, и я отплачу тебе той же монетой!

— Поклянись, — Тео замер, чувствуя, как подрагивает женщина, и чувствуя, что вот-вот сам сорвется в сладкую бездну. — Поклянись, что будешь слушаться меня во всем!

— Клянусь, — прошептала Маша, уже переживающая первый восхитительные спазм. — О, Тео…

Донья Эстефания зябко поежилась, вглядываясь вдаль. Глаза давно потеряли былую зоркость, но юноша видел, как напряглось лицо домоправительницы. Вдалеке еще раз сверкнули начищенные доспехи — по горной тропе двигалось войско.

— Не знаю, что и сказать, сеньор Тито. Но нужно предупредить хозяина, тут вы совершенно правы. Даже если солдаты пройдут мимо, он должен знать, — и крикнула вдогонку убегающему со смотровой башни юноше: — Хорошенько постучите, прежде чем войти!

Тито замер перед комнатой, понимая, на что намекала старая служанка, а потом решительно и громко постучал.

— У меня важное известие!

Дверь открыл сам Теодоро, и бастард стыдливо опустил глаза: отец был в одних штанах, а сзади, на растерзанной постели спала, подложив под голову руки, обнажённая Маруха.

— Там, по горной дороге, в нашу строну движется какое-то войско. Их много, и я решил, что ты должен знать об этом!

Крепкая рука легла на угловатое плечо паренька.

— Ты сделал все правильно, мой мальчик, теперь слушай внимательно.

Невероятно яркое солнце ударило в глаза даже сквозь запыленные окна, едва Маруся попыталась приоткрыть веки. Тело казалось таким легким, таким мягким, словно костей в нем вовсе и не было. Она осмотрела комнату Тео, и удивилась той же скромной обстановке, что и в ее спальне — аскетизм в каменном антураже. Вот только хозяина не было видно, и куда он с утра подевался?

Девушка резко села: положение солнца говорило о том, что донья Эстефания в этот поздний час уж точно в курсе всего произошедшего ночью и, наверное, качает головой над стряпней, осуждая легкомысленную девицу, положившую глаз на хозяина. Улыбнувшись своим мыслям, Маша спустилась с кровати, отыскала рубаху, быстро надела, путаясь в длинных рукавах.

— Интересно, если я вот так выйду в коридор, меня сочтут развратной или нет? — пробормотала она, но тут же заметила стопку одежды, сложенную на пристенном столике.

Домоправительница приходила сюда, всё видела и не посмела разбудить. Стыдно-то как! Одевшись и с весёлым отчаянием попытавшись привести в порядок волосы, Маша пальцами зачесала их назад, заправив за уши, и отважно вышла из комнаты. Пытаясь вспомнить, в какую сторону повернуть, она услышала странный звук, тут же породивший тревожную дрожь, но квалифицировать его сразу не смогла: металлическое позвякивание, глухой то-ли топот, то ли стук, голоса, много голосов.

Покружив по закоулкам, которых, к слову, в этом дольно небольшом замке было слишком много, Маруся вышла во внутренний, мощеный камнем дворик. Маленький атриум был пуст, но за наглухо закрытыми воротами нарастал тот самый шум. Он нарастал, пугая девушку.

— Вот ты где, Маруха! — преувеличено бодро крикнул ей подбегающий Тито. — Ты голодна?

— Я? Нет… не знаю… да… Где Теодоро?

— Он, — тут у бастарда сделалось странное лицо, и он опустил глаза, — осматривает замок.

— Вот как? — тревога разрасталась снежным комом, перекрывая кислород. — А теперь перестань лгать, мальчик! Что случилось?

Тито поковырял носком сапога растущую меж утопленных в землю булыжников травку, и, не подняв головы, тихо сказал:

— Сюда идет армия. Стяги Темного ордена были не видны сразу, а теперь ясно, что это они, и, клянусь, эти ублюдки идут за отцом!

— Не понимаю… Зачем? У него же нет этой… как её… магической силы? Зачем идут? Мстить? Арестовать? Убивать? Тито⁈

— Почем мне знать⁈ — выкрикнул паренек, и Маша поняла, как сильно он боится, а еще сильнее страшится показать трусость перед нею.

Легенда снова всплыла в памяти. Смерть в самый счастливый день. Девушку передернуло от нехорошего предчувствия, но она постаралась отбросить в сторону непрошенные аналогии.

— Я действительно голодна, идём! — решительно взяв юношу за руку, Маша направилась в кухню, где донья Эстефания, бледная и молчаливая, накормила их свежими булочками и тонкими ломтиками копченого окорока.