Внезапно собственное прошлое напомнило о себе, и Маша стиснула зубы: когда она вернется назад, тут же подаст на развод, чего бы это ни стоило! Второй раз попадать в силки манипулятора она не хочет. Больная вдруг застонала хрипло и натужно, будто сон снился страшный, из которого не выбраться. Маруся вздрогнула от озноба, прокатившегося по спине колючей волной, и склонилась к Мирене, завороженно наблюдая движение глазных яблок под закрытыми веками. Непрошенная стыдная мысль чуть было не завладела девушкой, но была изгнана прочь. Какая разница, любит ли она Тео или нет⁈ Бедняжка умирает только потому, что оказалась на пути убийцы! Убийца… Красивая молодая женщина с пылающим яростью взглядом. Вот она точно любит Теодоро, одержима им, ведь именно слепая страсть толкает людей на преступление. Ну, так Маше казалось, во всяком случае.

— Пить… — прошелестел еле слышный голос, и добровольная сиделка спохватилась и поднесла к губам больной серебряный стакан с водой.

Запекшиеся бедные губы чуть приоткрылись, Маруся осторожно влила несколько капель, а потом ещё и ещё. Мирена затихла, ее дыхание было заметно лишь по слабому шевелению горла. Умирать в мире, где нет современной медицины, очень печально. Ведь окажись Мирена в какой-нибудь захудалой сельской больничке, ей там все равно хотя как-то помогли бы. Хотя бы добрым словом.

— Хотите, я открою окно? — вдруг озарило Марусю. — Там светло, и солнце яркое, — она вскочила и с большим усилием, задыхаясь от пыли, потянула за подбитый узорчатым шёлком тяжелый бархат гардин.

Но усилия не увенчались зримым успехом — окно выглянуло лишь частично. Вероятно, чтобы освободить его полностью, понадобилась бы стремянка. Но и того света, что толстым янтарным лучом пробился в сумрак комнаты, оказалось достаточно, чтобы задышалось легче. Открыть створки и вовсе не вышло. С большим трудом, проклиная крайне неудобную старинную одежду, Маша взобралась на подоконник, заметив краем глаза, как вытянулось лицо у одной из горничных, и начала свой неторопливый, полный деталей рассказ.

— Сегодня прекрасный день, сеньора Мирена! Я вижу двух мужчин. На одном такая смешная шляпа, какие носят в Калинов… в моих краях пастухи. Он, мужчина этот, немного толстый и неповоротливый, и так смешно грозит кулаком кому-то, кого не видно с этого места. Второй не обладает таким же выдающимся животом, как у смешного пастуха, но вот плечу у него сильные…

Сколько она так говорила, девушка не помнила, увлеченная своими наблюдениями. Она описывала всё — брусчатку странной многоугольной формы, всех людей, что попадали в поле зрения, их одежду. Давала иногда веселые, иногда задумчивые, а порой и довольно обидные комментарии увиденному. Горничные, заглядывающие периодически, замирали, слушая, и выходили из комнаты нехотя, стараясь вернуться снова по любому поводу. Привлечённая излишней активностью прислуги донья Эстефания хотела было что-то сказать гостье дома, но не посмела, каким-то образов поняв, что странная сеньора говорит с больной, не давая той провалиться в смертельную бездну окончательно. И было в этом что-то по-настоящему доброе, человечное. Домоправительница внимательнее присмотрелась к этой невесть откуда взявшейся в доме молодой женщине и окончательно приняла её. Чуть позже проворные служанки принесли Марусе простой, но вкусный обед, состоящий из мяса и тушеных овощей, и девушка со вздохом спустилась со своего наблюдательного пункта. Сценарий повторялся в последующие дни, и только Люция, то пропадающая, то появляющаяся, понимала, что Маша спасает не только Мирену, но и себя. От отчаяния и страха, расползающихся в душе. От ужаса своего положения. От тоски по Тео. От тоски по родным.

— Что же это, Серёжа⁈ — на Нине Васильевне не было лица. — Как быть, что делать, не знаю.

Женщина словно высохла за последние дни, постарела, и Сергей Викторович беззвучно выматерился.

— Нинуль, жива она! Тебе и следователь говорит об этом постоянно. Жива! Ну?

Они завели привычный уже разговор, который повторялся изо дня в день с незначительными вариациями.

— Как же жива? Как? А почему не звонит? Мы ведь ей не чужие! Ну как же так⁈

— Ну вот ты ее номер сотового знаешь наизусть? А? Ну вот и то-то же! Девка сбежала в чём была, а ты ей пеняешь.

— Вернулась бы!

— Боится! Боится, Нинуль! С таким-то мужем! Сама же говорила, что негодяй — вот и боится его!

— Что же делать, Серёженька?

— Ждать, Нинуль, ждать! Верить в лучшее. Давай-ка ты мне чаю организуешь, а? А то меня от столовской выпечки уже тошнит.

— Серёж, ты съезди к следователю-то, хорошо? Я не могу ему звонить, страшно, поджилки трясутся, как подумаю. Съезди, и пусть всё как есть скажет — ищут или не ищут. Забыли, наверное, про нас совсем. Эх… Тебе с бергамотом?

— С бергамотом, Нинуль, — Сергей Викторович хмуро смотрел на настенный календарь с красивым горным пейзажем.

Слухи и домыслы, разбушевавшиеся было в Калиновске и местных СМИ, потихоньку стихали, уступая место другим горячим темам для обсуждения, и от этого казалось, что никому пропавшая Маша Полякова уже не интересна, и недоумка-мужа её того и гляди полностью оправдают, свалив всю вину за переполох на непутёвую жену. Игорь Богданов пару раз звонил, но Нина Васильевна тут же заливалась слезами, а сам Сергей Викторович вскипал, и так и на начавшись, разговор заканчивался перепалкой. Однако крутой бизнесмен передал через знакомых, что готов подать иск на самого Машиного дядю за хулиганство в отношении Николая, так как у драки были свидетели.

— Есть ли какие-нибудь новости, донья Эстефания? — Маша поежилась от залетевшего в раскрытое окно холодного ветра — погода резко испортилась.

Домоправительница, возмущенно приподняв брови, тут же захлопнула створку и заперла защёлку. Что за блажь, выстуживать с таким трудом натопленную комнату в старом каменном доме? Нет, не получится из этой красивой сеньоры настоящей хозяйки!

— Я спрашивала у знакомого зеленщика, что поставляет на кухню дворца свой товар, но он так и не сумел ничего узнать, сеньора Мария, — донья Эстефания материнским жестом поправила складку на юбке гостьи. — Однако поговаривают, что с границы возвращается друг хозяина — Мануэль Баррейро, он пользуется благосклонностью короля и уж точно постарается выручить моего господина!

— Какая замечательная новость! — голос Маши дрогнул, и она снова отвернулась к окну, чтобы скрыть набежавшие слёзы.

Эстефания слишком долго жила на свете и повидала всякого. Женщина давно уже догадалась о чувствах этой странноватой девушки. Разве обычная гостья станет прижимать к себе хозяйскую кошку и шептать ей о своей тоске по Теодоро? Разве та, что не питает никаких чувств, будет гладить рукой портрет юного де Карильи, вывешенный в кабинете? Понимая и отчасти оправдывая для себя подобное поведения, домоправительница прекрасно знала, что никто больше не должен догадаться о влюблённости Марии. Ведь умри молодая хозяйка, и гостью тут же обвинят в намеренном убийстве. Некоторые слуги до сих пор считают, что именно эта сеньора ударила Мирену ножом, а теперь старается спасти несчастную из-за стыда за содеянное. Эстефания вздохнула и, немного помявшись, коснулась плеча Марии.

— Вы должны быть мужественной. Король Людовиго редко милует врагов и преступников, а на главной площади уже ставят помост для казни и устанавливают шатёр, из которого наш правитель будет наблюдать за обезглавливанием узников, и куда не долетят капли крови. Поговаривают, что и в других королевствах и княжествах смещают верховных магов. Что и говорить, видимо, время их всевластия подошло к концу!

— Но ведь Тео… сеньор Теодоро не верховный… он… просто…

— Королю представился удобный случай стать полноправным властителем страны, сеньора Мария! Стены темницы заговорены древними магами, и там никто не способен колдовать, даже наш сеньор.

— Но что будет, если… Если его казнят?