— Тёть, ну хватит, а? Я сейчас выть начну!

— Слушай-ка, Мария! Тут такое дело… — тётушка мяла в руках полотенце, не решаясь начать, и у Маруси заныло сердце от нехорошего предчувствия. — Мы тут с дядькой твоим домик прикупили, с участком. Пантелеевны сын недорого взял, ему некогда было торговаться. Вот.

— Поздравляю! Купили и купили. Лёшка решит строиться, так ему как раз. Пантелеевна, эта та, что у леса жила? На отшибе?

— Она самая. С клюкой ходила, ягоду лесную продавала, травки всякие.

— Помню. Мы с Лёшкой и Галькой её ведьмой звали и боялись — жуть как! А дом у нее был такой солидный, да. Крепкий. Во дворе ещё качели стояли.

— Ну да, ну да. Ты ж вот городская, сходи туда, посмотри, что продать можно. Там антиквариат какой, может быть. Мы глянули с Сережкой, по нам так все одно старьё. А дом топить этой зимой не будем, так вещи попортятся, у леса сыро же.

— У Пантелеевны? Антиквариат? Ну ты даёшь!

— Сходи, Марусь. А то смотри, мы этот дом тебе отдадим, рядышком будешь жить, а? Сердце у меня не на месте, племяшка, одна ты в городе мыкаешься! Люди у вас там злые, алчные!

— И что я тут делать буду?

— Ну, знаешь, «Золотая нивушка» бывшие колхозные земли скупила, поселок строит для работников, Людка-соседка ездила смотреть, говорит, красота — газ, свет, водопровод, есть коттеджи на две семьи с отдельными входами и гаражами. У них народу много работает в агрохолдинге. Школу собираются открывать, садик уже заканчивают, фирма богатая, на совесть строят. У тебя же педагогическое образование, уж всегда место себе найдёшь. Мы рядом, если что, поможем! А хочешь, так у нас живи, мы с дядей Сережей только рады будем! Машунь? Подумай, девочка!

Маша замотала головой:

— Не сейчас! Обещаю подумать, но не сейчас, ладно? Пойду и правда посмотрю на антиквариат Пантелеевны!

Прогулка по поселку взбодрила девушку, смешные наглючие коты внимательно следили за ней с заборов и сарайных крыш, заполошно разбегались в стороны самовыгульные курицы, кто-то топил баню, и вкусный древесный дым будил приятные воспоминания.

Дом покойной Пантелеевны выглядел грустно. Именно это слово пришло Маше в голову, когда она увидела покинутое всеми добротное строение. Тетка дала ключ, но все равно было немного боязно отпирать чужую дверь, словно обворовывать собралась. Оглядевшись, Маша заметила в коридоре старый, распахнутый настежь трёхстворчатый шифоньер, на полке которого остались лежать шерстяные штопанные носки. Нежилой дух быстро перестал раздражать, девушка провела пальцем по корешкам пыльных книг, отмечая необычное содержание небольшой библиотеки, увидела кувшин в виде кукарекавшего разноцветного петуха. Кич советского периода был безжалостно брошен потомками хозяев. В доме были четыре комнаты и кухня — роскошь для тех времен, когда он строился. Огромная истопная печь обогревала гостиную и две спальни, а печка-плита — кухню и самую маленькую из комнат. Литые чугунные задвижки были покрыты несколькими слоями кое-где облупившейся краски, но даже под ними угадывались клеймо завода и цифры — 1910 год.

Чем-то неуловимым дом подкупал Марусю. Он был одинок, как и она, и не надеялся на любовь, в которой отчаянно, так же, как и Маша, нуждался.

Дойдя до последней комнаты, девушка уже примерно представляла, что из вещей обязательно выпросит для себя, но в небольшой спаленке вдруг замерла перед непомерно большим для этого маленького помещения, чуть не во всю стену зеркалом в вычурной безвкусной раме, с которой местами уже сошла позолота. Оно как-то непривычно отражало реальность — то ли сгущая краски, то ли приукрашивая её. Рядом скромно стоял шкаф из тёмного дерева. Открыв его скрипучую дверь, Маша ахнула: на старомодных массивных плечиках висели какие-то театральные платья, и вкусно пахло травами или сухими цветами. Аккуратно извлекая на свет наряды, девушка удивлялась всё больше и больше. Это не современные костюмы — это настоящие старинные платья! Вывернув одно наизнанку, Маруся, сама любившая рукодельничать и сшившая немало нарядов, рассмотрела ручные швы — стежок за стежком неизвестная мастерица стачивала рукава и лиф, подшивала подол.

Быстро скинув футболку и джинсы, Маша взяла в руки бежевое платье из тяжелых, чуть пожелтевших от времени кордовых кружев. Шёлковый чехол скользнул по коже приятной прохладой. Девушка приподняла волосы и посмотрела на себя в зеркало, чуть потерев ладошкой в середине, стирая пыль.

Утомленная любовными играми Асунта спала, вольготно разметавшись на постели. Теодоро полюбовался на её роскошную грудь и потянулся за бокалом. Вино кончилось, и мужчина со вздохом направился в кабинет пополнять запасы. Люции не было видно, значит, обиделась. Вот упрямица! Ни одну из любовниц не переносит на дух, а будущей жене даже на глаза не показалась. Ревнует.

Налив прозрачный янтарный напиток, Тео посмотрел в зеркало и поперхнулся: поверхность его светилась — кто-то с другой стороны привел в действие магическое окно!

Луч света, затерявшийся было в листве растущих в палисаднике яблонь, прорвался в окно и упал на зеркальную поверхность золотым отблеском.

Маша никогда не видела себя такой… необыкновенной что ли. Несколько прядей выбились из копны темно-русых, с шоколадным оттенком волос, мягкими волнами обрамляя лицо. Серо-зеленые глаза, поймавшие отражение солнца, сияли, платье, в котором не было ничего сексуального или вызывающего, подчеркивало изгибы тела и будило вольные мысли.

Девушка отпустила волосы, стянула платье с плеч и сняла бюстгальтер, бретельки которого уродовали декольте. Потом выпрямила спину и подняла подбородок. В этот самый миг из зеркала на Марусю посмотрела дерзкая и неприступная красавица с полным огня взором, её груди теснились в фигурном вырезе, и никогда еще так не нравились своей обладательнице.

— Круто-о-о! — восхищенно протянула Мария и ещё раз провела ладонью по зеркальной поверхности — пыли было слишком много, а хотелось рассмотреть детали. — Ой, это что?

Из темной глубины зазеркалья на неё смотрел голый по пояс мужчина, держащий в руке вычурный металлический бокал.

Он бывал в разных эпохах и мирах, видел множество женщин, говорил им слова любви на сложных и простых наречиях, но сейчас острая сладкая боль пронзила сердце так сильно, что Теодоро покачнулся. Девушка стояла в золотом солнечном свете и была не красива, нет — пленительна! Вот она стянула платье с плеч, и мужское естество оглушающе мощно отозвалось на обнажившееся идеальное тело.

— Проклятье! — тихо выругался де Карилья, шагая вперёд и уже зная, что через миг незнакомка его увидит.

— Ой, что это? — воскликнула девушка по-русски. Значит, она в России, где Тео бывал много раз.

— Как тебя зовут?

— М-м-мария… А как это? Как это возможно? Это какой-то фокус? Вы кто вообще? Там есть ещё комната? — она тараторила без умолку, и Тео улыбнулся.

Мужчина подходил ближе, и у Маши как будто перестало биться сердце. Незнакомцу было лет сорок, не больше, его сильно старили седые пряди в волнистых чёрных волосах и взгляд, каким на своих учеников, наверное, смотрели античные философы. Он был силён и прекрасно сложён, хотя и не массивен, скорее сухощав. Довольно узкое или просто худое лицо, глубоко посаженные глаза, прямые выразительные брови невероятно чувственные губы, усы и аккуратная бородка-эспаньолка. Такими Маруся представляла себе испанских грандов или благородных разбойников, преисполненных собственного достоинства.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина, а когда она назвала свое имя и начала сыпать вопросами, улыбнулся.

Ноги дрогнули и затряслись. Если это сублимация её мечтаний об идеальном парне, то зря. Теперь не будет никакого покоя от воспоминаний. Это наваждение, оптический обман зрения. Где, интересно, Пантелеевна взяла это зеркало?

Маша отошла в сторону, чтобы не смотреть. Сердцебиение постепенно восстановилось, золотой солнечный луч растворился в воздухе. Осторожно сняв платье, девушка быстро оделась в свою одежду и выскочила на улицу, едва не забыв запереть дверь. Домой возвращалась в глубокой задумчивости, несколько раз на неё налетали мальчишки на самокатах, кричали что-то вслед, но перед глазами стояло мужское лицо с вдумчивым взором.