Собрав все необходимое и с большим сожалением оставив вещи, что не сможет взять с собой, де Карилья направился в кабинет, подошёл к зеркалу, провел по нему руками, предпринимая заранее неудачную попытку открыть портал, и опечаленно опустил голову. Теперь он никогда не сможет помочь Марии вернуться домой. В свой мир, к родным. Самонадеянно открыв ей дорогу в другой мир, совершенно потерял голову и обрек любимую женщину на горести жизни в чужой стране и времени.

— Зачем пришёл? — Нина Васильевна сложила руки на груди и ни шагу не дала ступить незваному гостю. — Глаза бы мои на тебя не смотрели!

Николай кивнул и откашлялся.

— Я. Ключи. Короче, мне в дом тот старый нужно сходить. Если можно.

— Зачем? Что тебе там нужно, а? На дело рук своих посмотреть⁈ Не дам я тебе ключа! А дверь сломаешь, полиции сдам! Будешь потом отвечать!

— Не кричите. Наотвечался я уже, — горько усмехнулся Николай. — С ног до головы перетряхнули!

— Не дам, сказала!

Неожиданно муж Маши прислонился спиной к стене и сполз вниз.

— Не могу больше… Не могу! Не понимаю, где она? Что с ней? Ну, хорошо… Хорошо… Простите, пойду я.

Нина Васильевна колебалась ровно пять секунд.

— Обожди, я с тобой. Мне расскажешь, как было. Глядя в глаза, расскажешь!

До дома Пантелеевны они шли молча, поодаль друг от друга, и всё равно прохожие замирали в немом удивлении от увиденного. Завтра расползутся слухи и домыслы. Может, уже сегодня.

Николай зашёл первым, пока Нина Васильевна собиралась с силами, остановился посреди маленькой спальни, потирая лицо, отгоняя призраки прошлого.

— Убраться здесь нужно, — судорожно вздохнула пожилая женщина. — Бардак какой! И зеркало вон разбитое. Кусок сверху висит, не дай бог кому на ногу упадёт. Как же так, Коля, как же так? Где же она? Где?

— Вот здесь была, лежала, живая. Живая! Не понимаю, — Николай обхватил голову руками. — Не могла она выскочить незамеченной! Не могла. Или я, или ваш муж её заметил бы! Соседи сбежались! Ну не могла!

Отчаянный монолог со стороны казался искренним, и Нина Васильевна шумно вздохнула.

— Увидел, чего хотел? Тогда пойдём, дела у меня.

— Кто он был, а? Они здесь встречались? Здесь, да?

— Кто?

— Любовник Машкин!

— Побойся бога, Коля! Какой любовник⁈

Богданов-младший хмыкнул.

— Часы с руки слетели здесь. Не вижу. Кто-то себе прибрал, наверное, часики-то не дешевые — швейцарские.

— Вон что. Часики, говоришь! А я-то думала. Ступай, Николай Игоревич, ступай от греха!

— Если Маша позвонит или там… не знаю… напишет, передаст весточку с кем-нибудь, вы ей скажите, что зла на нее не держу. Пусть не боится. Развод дам. Без вопросов, — Николай нагнулся, заглянул под кровать, приподняв свешенное с каря покрывало. — Часы жаль, конечно. Ну да и чёрт с ними, главное же, чтобы пользу принесли да, тёть Нин?

— Я тебе не тётя! А ну, иди отсюда!

Вернулась домой Нина Васильевна только через несколько часов, вечером. Села на пуфик в прихожей, вытянула уставшие ноги, прикрыла глаза. Уборка отняла все силы — казалось, что вот-вот забежит Маша, начнет рассказывать о том, где была, что делала, почему не давала о себе знать. Заметив кроссовки мужа, женщина с досадой хлопнула ладонью по велюровому сиденью: совсем забыла про ужин!

— Серёж, ты прости меня, закрутилась с этим со всем, из головы вон! Там пельмени должны быть. Серёж? В морозилке!

Муж не отвечал, но Нина Васильевна слышала, как негромко работает крошечный телевизор в кухне.

— Ты обиделся что ли?

Разувшись и сунув ноги в тапочки, она прошла в кухню и с удивлением воззрилась на мужа, сидевшего за пустым столом и смотревшего в одну точку.

— Сергей, ну ты что в самом-то деле?

— Не знаешь еще ничего, да? — глухо спросил Сергей Викторович.

— Чего не знаю?

— Разбился зятёк-то наш, — мужчина говорил с паузами, во время которых вздыхал. — Насмерть. Выжрал пузырь водки и за руль сел. Не справился вроде как. С управлением. Остановку снёс. Белькова Ирка в больнице — ей по ноге крыша шарахнула остановочная.

— Как разбился? Как насмерть? Я же его только сегодня видела, часа три-четыре назад. Господи!

— Эти — в телевизоре. Говорят, что Машка теперь ему наследует как законная жена. Мол, если живая, то богатой быть. Мол, родня, мы то есть, до сих пор ее ищем. Слышь, Нин, говорят, что скоро появится, раз деньгами запахло… О как, Нин! Наследница, стало быть! Говорят, а не специально ли всё устроила. Им бы книжки писать, а не в телевизоре работать. Это как же так язык у людей поверчивается, а? Нин?

В таверне, что была битком полна шумными пьяными мужчинами, невыносимо пахло жареной курицей. Теодоро высыпал из полотняного кошеля несколько медяков и вздохнул. Чтобы дойти целым и невредимым, ему нужно меньше привлекать к себе внимание и меньше тратить, иначе грабители, коих развелось в последнее время слишком много, не дадут ему добраться до цели.

Заказав кружку дурно пахнущего пива и вареный горох, Теодоро де Карилья, блестящий придворный и незаурядный маг, стоически перенес пихание локтями, громкие разговоры и смех, а также невыносимо гадкий вкус поданного блюда. Магия не могла помочь, а было бы так кстати!

Те, у кого не было денег на комнату, спали вповалку во дворе, или за гроши устраивались в сене, прямо под копытами лошадей или хозяйских коров. Не желая лежать под открытым небом, Тео с хорошо разыгранным сожалением расстался с медной монеткой и позже, уже в сарае, попытавшись соорудить из соломы что-то вроде подушки, улегся отдыхать. До Криесты осталось всего ничего, и завтра он увидит сына, а если судьба будет особенно щедра, то и Марию.

Проснулся бывший маг от резкого рывка за бечевку, привязанную одним концом к запястью, другим к кошелю. Наглый вор не хотел отпускать добычу, а Теодоро не желал отдавать. Удар ножом пришелся в бок, хотя преступник целился в живот. Рука дернулась — лезвие перерезало бечевку — и упала. Разбуженные вскриком путники стали звать на помощь, но Тео уже плохо слышал их голоса. Ему было не больно — смешно: судьба всё ж таки решила взыскать должок за чужую жизнь. Как невовремя.

— Вытащил? — Нина Васильевна, не отрываясь, смотрела в окно.

Осень вдруг громко заявила о себе, нагнав на Калиновск хмурые тучи и мелкий дождь. Ока волновалась; редкие прогулочные теплоходы, успевшие захватить золотые денечки, смотрелись игрушечными, занесенными ветром в неуютную действительность из какой-то летней красивой жизни.

— Нин, слушай, тут кое-что интересное, смотри-ка!

— Что может быть там интересного? — ворчливо откликнулась Машина тётя и подошла к мужу, который доставал из верхней части рамы опасно торчавший довольно большой осколок зеркала.

— Глянь! Видишь, как будто печать. И вот тут — смотри, 1623 год. Зеркало четыреста лет назад сделали, можешь себе представить⁈

— Погоди, не по-русски же написано! Вдруг это фабрика четыреста лет работает, а зеркало поновее будет. Ну откуда у Пантелеевны антиквариат такой, м?

— Да кто ж знает! Только я этот осколок выбрасывать не стану, да и раму тоже. Никому она тут не мешает, стоит и стоит. Лёшка приедет, покажу ему. Мало ли.

— Делай как знаешь, — Нина Васильевна обхватила себя за плечи и поежилась.

— Замерзла? Ну давай тогда домой собираться. Завтра принесу инструменты, а то края как бритвы — обрежешься на раз-два. Отшлифую, да и пусть лежит. А то и вовсе алмазным резаком пройдусь — кусок-то приличный — и в рамку. Будет новое зеркало!

— Примета плохая — в разбитое смотреться.

— Да ну их, приметы эти! Много ли от них толку? Расстройство одно…

— Как думаешь, а мы сможем выращивать виноград и делать вино? — задумчиво спросила Маша, отщипывая зернышко от граната и отправляя его в рот.

— Этому ремеслу нужно учиться, Маруха, — вздохнул Тито. — Да и к чему? У нас есть крыша над головой, деньги, так отчего тебе не сидится спокойно? Слушай, может, тебя выдать замуж?