— Ваше Величество, — начал он, и его бархатный голос зазвучал с новой, проникновенной интонацией, — позвольте мне быть с вами предельно откровенным. То, что вы сейчас изволили сказать… это тяжело. Очень тяжело. Не столько из-за абсурдности обвинений — они настолько дики, что даже не заслуживают опровержения, — сколько из-за той трагедии, которая стоит за ними. Трагедии герцога Блэквуда.

Он вздохнул, сделав паузу, словно собираясь с мыслями для трудного признания.

— Я знал Доминика Блэквуда много лет. Ещё тем юношей, каким он был до смерти леди Изабеллы. Блестящий ум, твёрдый характер, большое будущее. А потом… этот удар. Он сломал нечто в нём. Все мы видели, как он замкнулся, как превратился в того «Лорда Без Сердца», о котором теперь шепчутся в свете. Но я, в силу своего положения и… скажем так, попыток протянуть руку помощи, видел больше. Видел навязчивую идею. Маниакальное убеждение, что сестру убили не просто из-за несчастного стечения обстоятельств или бытовой жестокости её мужа, а в результате грандиозного, ни на чём не основанного заговора.

Рейс покачал головой, и в его глазах блеснула искра неподдельной, как казалось, жалости.

— Он искал виноватых везде. Во всех, кто был рядом с Кэлторпом. Во всех, кто хоть как-то пересекался с теми делами. Он строил целые воздушные замки из подозрений, не имея под ними ни единого документального основания. Я, как и многие, пытался его образумить. Убедить, что месть — плохой советчик, что нужно жить дальше. Но чем больше фактов опровергало его теории, тем сильнее он в них увязал. Это, Ваше Величество, классический случай больной души, ищущей внешнего врага, чтобы объяснить невыносимую боль.

Он расправил плечи, и его взгляд стал прямым, честным.

— И вот теперь… теперь его болезнь достигла новой, опасной стадии. Он не просто видит призраки. Он начал действовать. Он женился на этой провинциальной девице — человеке, безусловно, достойном, но, согласитесь, странном выборе для герцога его уровня. И, похоже, сумел заразить её своими маниакальными идеями. А когда их совместные… изыскания, как я слышал, не принесли результата, когда они столкнулись с естественными препятствиями в виде законов и фактов, их отчаяние достигло предела. И что делает нестабильный ум, загнанный в угол собственной паранойей? Он создаёт катастрофу, чтобы подтвердить свою правоту. Или ищет самого влиятельного «врага», чтобы свалить на него вину за собственные неудачи.

Он снова сделал паузу, давая королю впитать эту версию: не злодейский заговор, а трагическое безумие.

— Похищение леди Блэквуд… если оно действительно произошло, а не является, простите за цинизм, очередной её рискованной авантюрой с его подачи, — это ужасно. Но связывать это со мной? Это уже за гранью. Это показатель глубины его помешательства. Он видит мою тень в каждой закрытой двери, слышит мой шёпот в каждом шорохе. Полагаю, он рассказал вам какую-нибудь витиеватую сказку о финансовых схемах и тайных советах? Не имеющую под собой ни одного доказательства, кроме его собственных бредовых построений.

Он произнёс это с такой лёгкой, презрительной грустью, как будто говорил о ребёнке, который упрямо твердит о чудовище под кроватью. Тактика была ясна: не оправдываться, а обесценить источник обвинений. Представить Доминика сумасшедшим мстителем, а его доказательства — плодом больного воображения.

Однако король слушал его с тем же каменным, непроницаемым выражением. Он не кивал, не прерывал. Его усталые глаза просто впитывали каждое слово, каждый микрожест. И когда Рейс закончил, в кабинете повисла тишина, более красноречивая, чем любое возражение. Король не купился. Не полностью.

Монарх медленно поднялся со своего кресла и снова подошёл к холодному камину. Он стоял спиной к Рейсу, глядя на пустую топку.

— Ваша версия событий… логична, граф, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни согласия, ни несогласия. Была лишь утомлённая констатация. — И, будь на месте герцога кто-то менее влиятельный или обладающий меньшей репутацией дотошного и холодного стратега, я, возможно, склонился бы к ней. Но Доминик Блэквуд, даже в своём горе, никогда не был фантазёром. Он был бухгалтером. Точно считающим каждую монету и каждую деталь. И его обвинения, какими бы дикими они ни казались, были подкреплены не эмоциями, а… определённой фактурой. Датами. Суммами. Именами, которые, как выяснилось, действительно существуют и действительно связаны с вашим кругом.

Он обернулся, и теперь его взгляд был подобен стальному щупу.

— И кроме того, есть один неудобный вопрос, который ваша версия не снимает. Даже если герцог нестабилен… где сейчас леди Блэквуд? Если это не похищение, а «авантюра», как вы предполагаете, то где она? Почему она не вышла на связь? Почему даже мои люди, которых я, в виду серьёзности ситуации, всё же решил задействовать, не могут найти ни её, ни следов этой предполагаемой авантюры? Исчезновение столь заметной персоны — это факт, граф. Не теория. Факт. И этот факт требует объяснения. Объяснения, которое удовлетворит не только меня, но и общественное мнение, которое уже начинает шевелиться. Я не могу просто сказать свету, что герцогиня Блэквуд исчезла потому, что её муж сошёл с ума. Мне нужна конкретика. И мне нужна она сейчас.

Тон был непреклонным. Король дал понять, что версия о безумии Доминика его не устраивает. Ему нужны были действия. Результаты. Тело или живая женщина. И он возлагал ответственность за их предоставление на графа Рейса, так как именно он, по логике обвинений, должен был лучше всех знать, куда могли деть герцогиню его мнимые или реальные враги. Тактика менялась. Король больше не спрашивал «это вы?». Он спрашивал: «Где она? И как вы поможете мне её найти, чтобы замять этот скандал?». Он ставил Рейса перед выбором: либо ты — часть проблемы, и тогда тебя сотрут в порошок вместе со скандалом, либо ты — часть решения, и тогда, возможно, найдётся способ сохранить лицо и положение. И графу, с его изощрённым умом, пришлось мгновенно перестроиться. Игра в невинность кончилась. Начиналась игра на выживание, где ставкой была уже не победа, а минимизация потерь. И первым, кого можно было принести в жертву, становились его же собственные люди.

Пауза, которая последовала за словами короля, была красноречивее любых криков или оправданий. В ней граф Рейс мгновенно взвесил все риски. Непоколебимость монарха была не позой. В его тоне, в его обращении к «своим людям», в самой этой встрече в зелёном кабинете читалась не просто озабоченность, а решимость действовать. Доминик Блэквуд сумел-таки дотянуться до трона. И трон откликнулся. Теперь стоять на своём, отрицая всё, было не просто бесполезно — это было самоубийственно. Нужно было менять стратегию. Не защищать крепость, а сдать один её бастион, чтобы спасти цитадель.

Лицо Рейса медленно преобразилось. Исчезло благородное недоумение и снисходительная жалость. На смену им пришло выражение глубокого, мучительного стыда и тягостного прозрения. Он опустил глаза, его пальцы сцепились на коленях так сильно, что костяшки побелели. Когда он снова заговорил, его бархатный голос звучал приглушённо, с надрывом, в котором слышалось отчаяние человека, застигнутого врасплох собственной доверчивостью.

— Ваше Величество… — начал он, и в голосе его прозвучала дрожь, тщательно выверенная и дозированная. — Ваши слова… они заставляют меня взглянуть правде в лицо. Правде, от которой я до сих пор отворачивался, не желая верить в чудовищность происходящего. Вы абсолютно правы. Факт исчезновения леди Блэквуд нельзя списать на фантазии. И я… я, возможно, знаю, куда нужно смотреть.

Он поднял на короля взгляд, полный искреннего, как казалось, раскаяния.

— Я должен признаться в чём-то, что навсегда запятнает мою репутацию в ваших глазах. Но лучше позор, чем соучастие в преступлении по неведению. В последние месяцы… ко мне поступала информация. От одного из моих доверенных управляющих, человека по фамилии Стердж. Он ведал некоторыми… деликатными финансовыми операциями на периферии моих интересов. Он докладывал о странной активности вокруг имений герцога Блэквуда, о его повышенном интересе к старым делам Кэлторпа. Я, — Рейс с силой выдохнул, — я отмахнулся от этого. Считал это сплетнями или происками конкурентов. Я видел в герцоге лишь несчастного, одержимого манией человека, и мысль о том, что он может вести реальное расследование, показалась мне нелепой.