Их отвезли в город те, кого он считал своими людьми, но в глазах которых он теперь читал не только преданность, но и немой ужас за собственную жизнь. Особняк Блэквуд, всегда бывший для него крепостью, теперь казался великолепной гробницей. Он вошёл в прихожую, и пустота, которая встретила его, была громче любого взрыва. Не было её лёгких шагов на лестнице, не слышно было её голоса, обсуждающего с Лоуренсом меню. Воздух был мёртв. Он стоял посреди мраморного холла, покрытый пылью дороги, с рассечённой бровью и пустотой в груди, куда, казалось, провалилось всё: ярость, расчёт, сама воля к жизни.

Лоуренс, бледный как полотно, уже знал. В его сети просочились слухи, а может, кто-то из уцелевших успел послать весточку. Старый секретарь не задавал вопросов. Он просто подошёл, и в его глазах стояла такая скорбь и такое понимание, что Доминик, к своему собственному ужасу, почувствовал, как в горле встаёт ком. Он отвернулся, не в силах вынести этот взгляд.

Его отвели в кабинет. Кто-то принёс воды, бренди. Он отпихнул бокал. Алкоголь не мог заткнуть ту дыру, что зияла внутри. Он сел за свой стол, уставившись в пустоту. Где она сейчас? В тёмном погребе? В качающейся на волнах барже? Жива ли? Боится ли? Думает ли о нём с упрёком за то, что позволил ей поехать? Мысль о её страхе была для него больнее всех ударов дубинкой.

Он попытался думать как стратег. Нужно было мобилизовать все ресурсы. Всю сеть. Но с кем говорить? Кому доверять? Себастьян? Его странное, избегающее поведение последних дней теперь складывалось в ужасающую картину возможного предательства. Свои же люди? Но как узнать, кто из них не куплен Рейсом? Граф продемонстрировал, что знает его тайные убежища. Значит, утечка была на самом высоком уровне, там, где знали о Нортвуде.

Он был в осаде в собственном доме. И враг держал в заложниках не крепостную стену, а самое его сердце.

Прошло несколько часов. Он сидел в темноте, не зажигая ламп. По его приказу Лоуренс принёс все досье на Рейса, все финансовые выкладки, все улики, которые они собирали годами. Он смотрел на эти бумаги, и они казались ему теперь бесполезным хламом. Что толку в доказательствах, если их нельзя предъявить? Рейс контролировал суды, влиял на министров, его щупальца были везде. Публичное обвинение без железной, абсолютной поддержки сверху превратилось бы в фарс и привело бы к немедленной расправе над Эвелиной.

Безнадёжность, густая и липкая, пыталась захлестнуть его. Он проиграл. Он должен был сдаться. Распустить сеть. Отозвать обвинения. Молить о её возвращении. И тогда… тогда он, возможно, получил бы её назад. Но какой ценой? Ценой торжества убийцы его сестры. Ценой вечного страха, что в любой момент Рейс снова нажмёт на этот рычаг. Ценой его собственного уничтожения как человека чести. Он смотрел на портрет Изабеллы, висевший в тени. Он не смог защитить её. И теперь не мог защитить Эвелину.

Но тут, в самой глубине отчаяния, вспыхнула искра. Не надежды. Безумия. Если ты не можешь играть по правилам врага… нужно сжечь игровое поле. Если ты не можешь победить его в его системе… нужно призвать силу, которая стоит над любой системой. Силу, перед которой даже граф Рейс с его влиянием в Тайном совете был всего лишь подданным.

Король.

Идея была настолько безумной, настолько отчаянной, что на мгновение даже вывела его из оцепенения. Обратиться к королю? Раскрыть всё? Это было всё равно что поднести зажжённый факел к пороховому погребу, в котором ты сам же и сидишь. Он рисковал всем: своим положением, своим титулом, свободой (самовольная слежка, подкуп чиновников, создание частной шпионской сети — всё это было далеко не законным). Он рисковал тем, что король сочтёт его опасным смутьяном или, того хуже, сумасшедшим, и предаст его суду. А Рейс тем временем уничтожит Эвелину.

Но что было альтернативой? Медленная капитуляция. Пожизненное рабство. И вечный страх за неё.

Он встал. Его тело ныло, но боль эта была теперь ничто, фон. Он подошёл к потайному сейфу, встроенному в стену за картиной. Открыл его. Там, среди прочих документов, лежал небольшой пергамент с королевской печатью — жалованная грамота его прадеду, дававшая дому Блэквуд право на личную аудиенцию у монарха без предварительного прошения и вне очереди, в случае крайней нужды рода. Этим правом не пользовались больше ста лет. Оно было реликвией, почти мифом.

Он взял его. Пергамент был тяжёлым в его руках. Он подошёл к столу, взял лист самой лучшей, тончайшей бумаги с фамильным водяным знаком. Взял перо. И написал одно-единственное слово. Не «помогите». Не «спасите». Не перечень преступлений. Только её имя, выведенное его твёрдым, ясным почерком, будто врезанное в бумагу:

ЭВЕЛИНА

Он сложил лист, запечатал его своим перстнем с гербом — не сургучом, а оттиском в воске. Вложил его вместе с королевской грамотой в толстый конверт из плотной кожи.

Позвал Лоуренса.

— Эту депешу, — его голос звучал хрипло, но с новой, стальной решимостью, — нужно доставить во дворец. Лично в руки лорду-камергеру. Только ему. Ссылаясь на это право, — он указал на грамоту. — И сказать, что герцог Блэквуд умоляет о немедленной аудиенции по делу жизни и смерти рода. Не страны. Рода.

Лоуренс взял конверт, его пальцы дрожали. Он понимал значимость жеста. Это был прыжок в бездну.

— Ваша светлость… вы уверены? Это…

— Это единственный ход, который у меня остался, — перебил его Доминик. — Или король нас спасёт, или нас уничтожит окончательно. Но я больше не буду играть в кошки-мышки с этим тщедушным пауком. Он хочет войны? Он получит войну. Но на том поле, где я вызову на дуэль не его, а саму систему, которую он сжёг. Теперь иди. И пусть никто не знает, куда и зачем ты поехал.

Лоуренс кивнул и бесшумно вышел.

Доминик остался один. Он подошёл к окну, глядя на сад, где они с Эвелиной иногда гуляли по утрам. Он поставил на кон всё. Свою честь, свою свободу, своё будущее. Но всё это было прахом без неё. Это был безумный риск. Абсолютный и безрассудный. Но в этой безумной ставке была последняя, отчаянная надежда. Он послал королю не доказательство. Он послал ему крик своей души, зашифрованный в одном имени. Поймёт ли монарх? Откликнется ли? Или этот клочок бумаги с её именем станет его собственным смертным приговором?

Он не знал. Он только знал, что больше не может ждать. Три дня? У него не было и трёх часов. Каждая минута промедления была пыткой. И если ему суждено было сгореть, то он сгорит ярко, пытаясь вытащить её из тьмы, даже если для этого придётся призвать на помощь само солнце.

Ожидание было хуже любого допроса. Доминика провели не в парадные залы, а через лабиринт служебных коридоров, в маленькую, аскетичную приёмную, лишённую каких-либо украшений. Там он просидел один больше часа. Каждая секунда была пыткой. Его разум рисовал чудовищные картины, но он подавлял их железной волей. Он не мог позволить себе роскоши паники сейчас. Каждая мысль, каждое слово должны были быть подчинены одной цели.

Наконец, дверь открыл не лакей, а человек в простой, но безукоризненной форме офицера королевской гвардии.

— Его Величество примет вас. Один. Без документов.

Доминик встал, оставив на столе толстую папку с копиями доказательств. Он шёл за гвардейцем по безмолвным, пустым коридорам, ведущим в самое сердце власти. Их привели не в тронный зал для официальных приёмов, а в кабинет короля — длинную, высокую комнату, заставленную книжными шкафами и картами. У большого стола у окна, спиной к свету, сидел монарх.

Он не был похож на парадные портреты. Король выглядел усталым, даже измождённым. Его лицо, обрамлённое седеющими бакенбардами, было испещрено морщинами забот, а не лет. Но глаза… глаза были живыми, пронзительными и невероятно утомлёнными. Они изучали Доминика с холодным, безразличным любопытством, с каким изучают неожиданно прервавшую доклад муху.