И в этот момент, стоя одна посреди оживлённого зала, Эвелина достигла точки максимального, кристаллизовавшегося отчаяния. Стены казались ей клеткой, воздух — ядом, а будущее — бесконечным, мрачным коридором, ведущим в никуда. Была лишь тьма, стыд и одиночество. И сладкая улыбка её губительницы, сияющая в полумраке, как свет маяка, ведущего на скалы.

Эвелина стояла, застыв, как статуя позора посреди этого моря шёлка, смеха и музыки. Каждый нерв в её теле был натянут до предела, крича о бегстве. Ей казалось, что ещё мгновение — и она сорвётся, повернётся и побежит прочь, оставив эти стены, эти лица, этот удушливый запах лицемерия и духов. Она чувствовала, как взгляд отца, полный немого страдания, жжёт ей спину, а приглушённые рыдания Сесилии из будуара отдаются болью в её собственном сердце. Она закрыла глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от этого ада, ища в памяти образ матери — тёплый, смутный, но единственное, что могло дать ей силы. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыла ядовитая, торжествующая улыбка леди Арабеллы. Это была последняя капля.

Она сделала резкий, почти судорожный вдох, готовая обернуться и уйти, бросить всё к чертям, когда…

Музыка остановилась.

Не просто затихла, не смолкла на паузе между частями. Она оборвалась на высокой ноте скрипки, которая фальшиво взвизгнула и замолкла, будто удушенная. Затем стихли кларнет и виолончель. Внезапно наступившая тишина была оглушительной, более шокирующей, чем любой гром.

Эвелина открыла глаза.

Что-то изменилось в самом воздухе. Он стал плотнее, холоднее. Шёпот, прежде клокотавший по углам, умер мгновенно. Все головы, как по команде, повернулись к главному входу в бальный зал — массивным дубовым дверям с медными львиными головами на портале.

Двери были раскрыты настежь. В них, застыв на пороге, словно высеченный из единой глыбы тёмного мрамора, стоял он.

Герцог Доминик Блэквуд.

Его появление было подобно внезапному ледяному сквозняку, ворвавшемуся в натопленную оранжерею. По залу пробежала почти осязаемая волна — не возбуждения, а благоговейного, леденящего ужаса. Никто не ожидал его здесь. Присутствие герцога на таком скромном, почти провинциальном вечере было событием из ряда вон выходящим, немыслимым. Это было все равно, что увидеть снежного барса в курятнике.

Он был безупречен. Его чёрный фрак сидел на нём так, словко был отлит по форме его тела — широкие плечи, стройный стан, ни одной лишней складки. Белоснежный жилет и галстук ослепляли своей белизной на фоне глубокой черноты. В руке, в которую он был втянут в белую лайковую перчатку, он сжимал тонкую, изящную трость с набалдашником из матового чёрного оникса. Каждый предмет его туалета, от идеально отутюженных складок на брюках до едва заметного перламутрового блеска запонок, кричал о фантастическом богатстве и абсолютной, безразличной к чужому мнению уверенности.

Но больше всего впечатляло не это. Впечатляла его холодность. Она исходила от него, как морозное излучение. Его лицо, обрамленное чёрными, идеально гладкими волосами, было поразительно красивым и абсолютно лишённым выражения. Высокие скулы, прямой нос, строгий, четко очерченный рот, который, казалось, никогда не знал улыбки. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, что делало его похожим на изысканную и очень дорогую статую.

И его глаза… Когда его взгляд медленно, с невыносимой, методичной неторопливостью скользнул по залу, Эвелина почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Они были цвета зимнего неба перед бурей — холодного, чистого, беспощадного серого. В них не было ни любопытства, ни презрения, ни интереса. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота. Этот взгляд был настолько отстранённым, что казалось, он видит не людей, а мебель, объекты, расставленные в пространстве.

Гости замерли в почтительных, застывших поклонах и реверансах. Дамы приседали так низко, что почти касались подолами пола, кавалеры склоняли головы. Но ни один человек не осмелился выпрямиться первым, не получив хотя бы мимолётного кивка. Никто не смел подойти, заговорить. Герцог Блэквуд был не просто титулованным аристократом. Он был силой природы, явлением, к которому не приставали обычные светские условности. Он был недосягаем.

Шёпот, едва зародившись, тут же умирал на губах. Все следили за ним, затаив дыхание. Что он здесь делает?

И тогда этот ледяной, всевидящий взгляд, закончив свой медленный обход, остановился.

На ней.

На Эвелине Уинфилд.

Она почувствовала это, как физический удар. Казалось, температура вокруг неё упала ещё на десять градусов. В его серых глазах не промелькнуло ни искры узнавания, ни тени эмоции. Просто констатация факта: объект найден.

И тогда он двинулся.

Не быстро, но и не медленно. Смертельно уверенной, бесшумной походкой хищника, которому нет нужды торопиться. Его трость едва касалась паркета. Он шёл прямо через центр зала, и море гостей расступалось перед ним, как воды Красного моря перед пророком, образуя идеальный, почтительный коридор. Он не смотрел ни направо, ни налево. Его взгляд был прикован к ней, и этот взгляд парализовал её, пригвоздил к месту. Все звуки мира — сдавленное дыхание толпы, шуршание платьев, тиканье часов в дальнем углу — слились в один оглушительный гул в её ушах.

Он шёл прямо к ней. К опозоренной леди Эвелине Уинфилд, стоящей в одиночестве посреди всеобщего остракизма. Он не обращал ни малейшего внимания на шёпот, который теперь уже не мог сдержать ничто, на округлившиеся от изумления глаза, на бледное, внезапно потерявшее всю свою сладость лицо леди Арабеллы, которую он прошёл, не удостоив и взглядом.

Он остановился перед Эвелиной на расстоянии, предписанном строжайшим этикетом, но в этой ситуации казавшемся пугающе интимным. От него пахло морозным воздухом, дорогим мылом с запахом сандала и снегом, и чем-то ещё — холодным металлом и старой, вековой мощью.

Он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречный по форме поклон.

— Леди Эвелина, — произнёс он. Его голос был низким, бархатистым и абсолютно лишённым тепла, как тихое скольжение лезвия по шёлку. — Вы оказали мне честь своим присутствием здесь сегодня. Могу я отвлечь вас на несколько минут?

Это не было просьбой. Это был приказ, облечённый в кристальную, безупречную вежливость. И в этой тишине, где был слышен каждый вздох, эти слова прозвучали громче пушечного выстрела.

Вся вселенная Эвелины, которая секунду назад состояла из стыда и отчаяния, вдруг сжалась до одной точки — до ледяных серых глаз, смотрящих на неё бездонным, нечитаемым взглядом. Она не знала, спасение это или новая, более изощрённая ловушка. Она знала лишь одно: что бы ни последовало дальше, её жизнь уже никогда не будет прежней.

Его слова — «Могу я отвлечь вас на несколько минут?» — повисли в воздухе не вопросом, а ультиматумом, произнесённым с ледяной вежливостью. Прежде чем её разум, ошеломлённый и парализованный, успел сформировать хоть какую-то мысль, её тело, выдрессированное годами светского этикета, уже отреагировало. Она ощутила, как её рука, независимо от воли, легла на его протянутую в белой перчатке руку. Прикосновение было таким же, каким, должно быть, было прикосновение к мраморной статуе — твёрдым, холодным и абсолютно безжизненным.

Не дожидаясь её вербального согласия, которое, казалось, его не интересовало, он развернулся и повёл её прочь. Не к выходу из зала, а в сторону большой арки, затянутой тяжёлыми портьерами из тёмно-зелёного бархата. Его шаги были размеренными, неспешными, как будто они прогуливались по собственным владениям, а не протискивались сквозь толпу остолбеневших гостей, которые всё ещё застыли в немых поклонах. Эвелина шла рядом, чувствуя, как на неё смотрят сотни глаз. Взгляды уже не были насмешливыми или осуждающими. Теперь в них был шок, дикое, неподдельное любопытство и — она уловила это с болезненной чёткостью — внезапный, раболепный страх. Страх перед тем, чью благосклонность она внезапно, непостижимым образом обрела.