Его условия были жёсткими, унизительными в своей тотальной контролируемости. Но в них был жёсткий, неумолимый смысл. И в них, что важнее всего, было признание её потенциальной полезности. Он не просто отмахнулся. Он вёл переговоры.

Эвелина глубоко вдохнула, ощущая вкус кофе и пыли от старых бумаг.

— Я принимаю ваши условия. Все.

— Тогда, — он выпрямился, и в его позе появилось что-то от командира, принимающего нового, ненадёжного рекрута, — у нас есть первая цель. В пятницу, приём у леди Меррик. Она связана с Кэлторпом через своего мужа. Ваша роль — восхищённая, немного скучающая провинциалка, которая томится в городе без деревенских просторов. Вы будете жаловаться на скуку, слушать сплетни и восхищаться всем подряд. Ваша задача — запомнить, кто с кем общается, как отзываются о последнем голосовании в Палате лордов по тарифам на шерсть, и… — он прищурился, — постараться оказаться рядом, когда будут говорить о предстоящих аукционах на поставку леса для флота. Всё остальное — моя забота.

Он протянул ей тонкую папку.

— Здесь досье на основных гостей. Изучите. Запомните лица, титулы, основные связи. Не берите с собой. Завтра мы обсудим детали.

Она взяла папку. Кожа переплёта была холодной и гладкой. Это был не контракт о фиктивном браке. Это был пропуск на войну. И её первое задание.

— Я не подведу, — сказала она просто, глядя ему прямо в глаза.

Он выдержал её взгляд, и в глубине его ледяных зрачков, кажется, промелькнул какой-то сложный, незнакомый отблеск. Не доверия ещё. Но, возможно, начала уважения.

— Я знаю, — произнёс он тихо. — Иначе бы не согласился. Теперь идите. У вас есть работа.

Дом леди Меррик горел, как огромный светлячок, затерявшийся в тёмной воде ночного города. Из каждого высокого окна лился тёплый, маслянистый свет, смешиваясь с приглушённым гулом голосов, бряцанием посуды и фрагментами струнного квартета, доносившимися через распахнутые двери на террасу. Эвелина, стоя в дверях бального зала на мгновение застыла, позволяя взгляду скользнуть по сверкающей толпе. Это был её первый выход в свет в новом качестве. Не как несчастная жертва обстоятельств, а как разведчик, вышедший на задание.

Её платье — нежно-голубое, с скромным, но изысканным кружевом у декольте — было выбрано совместно с Домиником. «Вы должны выглядеть дорого, но не вычурно. Мило, но не броско. Как драгоценность, которую достали из шкатулки и ещё не успели рассмотреть», — сказал он утром, его холодные пальцы на мгновение коснулись ткани, как бы оценивая её тактильные свойства. Его близость, его деловитость, с которой он обсуждал детали её туалета, как полководеч — доспехи солдата, заставили её сердце учащённо биться от смеси страха и странного возбуждения.

Сейчас, окидывая взглядом зал, она искала его. И нашла почти сразу. Он стоял у камина в дальнем конце зала, в группе серьёзных, седовласых мужчин. Он был безупречен: тёмный, почти чёрный фрак, белоснежный жилет, лицо — непроницаемая маска светской учтивости. Он говорил что-то, кивая, и его собеседники почтительно внимали. Но она заметила. Заметила, как его взгляд, холодный и острый, как сканер, на долю секунды скользнул через толпу и нашёл её. Не было ни кивка, ни какого-либо знака. Просто мгновенный контакт, быстрая проверка — жива, на месте, — и он так же бесшумно вернулся к беседе. Однако она уловила в этом взгляде нечто большее. Напряжённую, сдерживаемую бдительность хищника, чья добыча вышла на открытое пространство. Его маска была безупречна, но она, зная теперь, что искать, видела в его позе, в чуть более жёстком, чем обычно, сцеплении пальцев на бокале, глухо кипящее беспокойство.

Она отвела взгляд, сделав глубокий вдох. Время работать. Она позволила губам растянуться в лёгкую, слегка растерянную улыбку, той самой «восхищённой провинциалки», и сделала шаг вперёд, навстречу сияющему хаосу приёма.

Первые полчаса она потратила на то, чтобы вжиться в роль. Обменивалась светскими любезностями, восхищалась нарядом леди Меррик («Боже мой, этот оттенок розового! Он прямо как закат над полями в Хэмпшире!»), скромно опускала глаза, когда кто-то заговаривал о политике, делая вид, что это слишком сложно для её простого ума. Она была мила, немного наивна и совершенно незаметна. Именно такой, как и планировалось.

И тогда она начала слушать. По-настоящему слушать. Не слова, а то, что скрывалось между ними. Она кружила по залу, как мотылёк, присаживаясь то к одной группе, то к другой, всегда на периферии, всегда с восхищённым взглядом и бокалом лимонада в руке.

Возле высокой пальмы в кадке она услышала обрывок фразы двух щёгольски одетых мужчин: «…контракт на снабжение северных гарнизонов прошёл мимо нас, но Кэлторп, говорят, уже готовит апелляцию через своего человека в Совете по снабжению…» Имя прозвучало как удар колокола. Она не повернула головы, только притворно заинтересовалась листьями пальмы, запоминая каждое слово.

Позже, в сигарной комнате, куда она заглянула под предлогом поиска супруга (лёгкий румянец смущения при этом был исполнен безупречно), она увидела самого лорда Кэлторпа. Он был таким, каким она его и представляла из досье: мужчина лет пятидесяти, с проседью у висков, дорогим, но слегка расплывшимся лицом и глазами, которые, даже смеясь, оставались плоскими и холодными, как у змеи. Он что-то тихо говорил сухому, похожему на аиста чиновнику, и тот кивал с подобострастной поспешностью. Эвелина запомнила лицо чиновника. Позже, из разговора двух статских советников, она узнала, что это — мелкий клерк из министерства финансов, но с неожиданным доступом к документам по государственным займам.

Её главной же задачей был сэр Элмонд, немолодой, тщеславный чиновник из Адмиралтейства, отвечавший за поставки леса для кораблестроения. Доминик предупредил: «Он любит внимание молодых женщин и болтлив после третьего бокала шампанского. Он считает себя неотразимым. Ваша задача — подтвердить это его заблуждение».

Она нашла его в столовой, где он с важным видом обсуждал достоинства портвейна. Эвелина подошла, сделав глаза чуть шире, с подобострастным восхищением в голосе.

— Прошу прощения, сэр, — начала она, слегка запинаясь. — Это, кажется, невероятно глупо с моей стороны, но мой супруг, герцог, упоминал, что вы — настоящий знаток корабельного дела. А я, вы не поверите, обожаю корабли! Они такие… большие и величественные!

Сэр Элмонд обернулся, и его взгляд, скользнув по её лицу и декольте, зажёгся самодовольным интересом. Провинциальная герцогиня, впечатлённая его важностью — это был именно тот тип внимания, который он обожал.

— Ах, миледи Блэквуд! — воскликнул он, с напускной галантностью целуя ей руку. — Ваш супруг совершенно прав! Позвольте мне просветить вас…

И он понёсся. Он говорил о плотности дуба, о контрактах с балтийскими поставщиками, о проблемах с бразильским тиком, о «некоторых господах», которые пытаются лоббировать выгодные им тарифы, и о том, как «нам в Адмиралтействе приходится быть настороже». Он назвал несколько имён подрядчиков, пробормотал что-то о «давлении со стороны определённых кругов, близких к лорду Кэлторпу», и даже невольно обмолвился о готовящемся тендере, сведения о котором ещё не были публичными. Эвелина кивала, ахала, смотрела на него с широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово и запечатлевая в памяти каждую фамилию, каждую цифру, каждую намёк на коррупционную схему.

Всё это время она чувствовала на себе невидимое притяжение того самого взгляда из другого конца зала. Иногда, поднимая глаза, она видела его — Доминика. Он стоял, беседуя, но его поза была неестественно прямой, а пальцы, сжимающие бокал, время от времени белели от напряжения. Однажды, когда сэр Элмонд в порыве откровенности взял её под локоть, чтобы показать гравюру с военным кораблём на стене, Эвелина мельком увидела, как лицо Доминика на мгновение исказила едва уловимая, но яростная гримаса. Он тут же взял себя в руки, но она поняла: его холодная маска скрывала не просто беспокойство. Она скрывала что-то почти животное, первобытное — инстинктивное желание встать между ней и потенциальной угрозой, сорвать с неё руку этого болтливого старика и увести прочь, в безопасность. Но он не сделал этого. Он сдержался, потому что такова была их договорённость. И это осознание — что он, «Лорд Без Сердца», испытывает такие муки, наблюдая за ней, — заставило её собственное сердце сжаться от странной, тёплой и одновременно тревожной волны.