Я торопливо шагаю прочь. Слышу обескураженный и шокированный шепот Анфисы:

— Она послала бабушку в жопу?

— Герман, — говорит Марго, — это неприемлемо. Она оскорбила мою мать… и ты все так и спустишь?!

— Мы поговорим об этом позже, Марго, — хмыкает Герман, — а сейчас… нам надо искать Бусю. Танюша невероятно привязана к этой беззубой собаке.

А Герман и рад, что потерялась моя собака.

Он продолжает играть для Марго влюбленного и обеспокоенного мужчину, который сейчас посреди ночи поедете искать беззубую потеряшку.

Да любую бывшую жену это выбесит.

— Герман, — слышу голос матери моего босса. Он сухой и презрительный, — твоя новая женщина сегодня невероятно опозорила себя.

— Мамуля, — Герман ласково смеется, — не рычи на Танюшу.

Я уже выхожу из столовой.

Я обещала не кусать маму Германа и я свое обещание сдержу. К тому же она мне напомнила мою старую Бусю, которая тоже любит вредничать и рычать не по делу. Это старость.

Слышу за спиной уверенные и мягкие шаги Германа, но я не оглядываюсь.

— Неплохо, Танюша, — он нагоняет меня и вновь приобнимает меня. Наклоняется к уху и выдыхает, — Моя фурия на крючке. Она в тебя поверила.

Я кидаю на Германа беглый взгляд и едва не спотыкаясь о порог.

— И то, что мы срываемся с ужина искать какую-то старую псину… — Герман смеется, и в нем проскальзывает то же неприятное и холодное самодовольство, что и в его родственниках.

— Не псину, а Бусю, — говорю я и в моем голосе пробивается обида за мою слепую и старую собачку.

Я освобождаюсь из объятий Германа, а после неловко отталкиваю его от себя и ускоряю шаг, громко цокая каблуками.

— Папа! — раздаются позади наших с Германов спин голос Аркадия.

Мы останавливаемся. Я лишь оглядываюсь, а Герман разворачивается к сыну всем телом, ловко крутанувшись на пятках.

— Ты сегодня очень обидел маму, — Аркадий выдыхает воздух через ноздри и кивает в мою сторону, — и я твой выбор совершенно не одобряю.

— Сынок, однажды и ты влюбишься…

— Любить надо достойных, — категорично заявляет Аркадий. — А ты… Ладно если бы была молодая и красивая…

— И ты тоже вместе со своей бабушкой иди в жопу, — четко и медленно проговариваю я. — Козел.

Я торопливо шагаю через весь холл и зло толкаю тяжелую двери. Глаза предательски щиплет слезами.

Все же яд этой гадкой и высокомерной семейки коснулся моей души.

— Танюша, — на мраморной лестнице под вечерним равнодушным небом меня за локоть подхватывает Герман, — все же тебя покусали, да? А так хорошо держалась.

Машина Германа медленно плывет по узким улочкам моего спального района. Я высунулась в открытое окно, и теплый ночной ветер треплет мои волосы.

— Буся! Бусенька, милая! — кричу я в темноту, и у меня уже першит в горле от крика.

Из темноты чей-то пьяный голос отвечает:

— Да заткнись ты! Чо разоралась?!

Со своей стороны Герман медленно опускает стекло. Он не кричит, он именно что рявкает, низко и грозно, будто медведь:

— Ты у меня сейчас сам заткнешься. Выйду и вытащу язык через жопу.

Из темноты не доносится ни звука, лишь испуганно поскрипывают петли где-то в подъезде. Я снова набираю воздух в легкие:

— Буся! Бусенька, это я! Выходи, моя хорошая!

— Да твою ж мать, — бурчит под нос Герман, поправляя манжет рубашки. А затем и он сам высовывается в свое, и его густой бас раскатывается по спящим дворам: — Буся!

Я вся замираю, впиваюсь глазами в густую тень под раскидистыми кустами сирени, скольжу взглядом по ржавым турникам, по песочнице на плохо освещенной детской площадке. И вдруг вижу — под пластиковой горкой мелькает белое пятно. Небольшое, пушистое.

— Остановитесь! — взвизгиваю я.

Водитель резко жмет на тормоз. Я всем телом мягко дёргаюсь вперед.Ремень больно впивается в плечо под бархатом платья.

Я торопливо тянусь к ручке двери, но Герман неожиданно грубо хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его пальцы — словно стальные тиски. Он щурится на меня, и в свете уличного фонаря его глаза кажутся абсолютно черными и равнодушными.

— Если это не твоя Буся, — говорит он тихо и четко, — мы с водителем уезжаем. Сегодня в мои планы не входило искать слепую старую собаку.

Я поддаюсь к нему ближе и шиплю прямо в его бессовестную бородатую и красивую морду:

— Герман Иванович, вы можете прямо сейчас уже валить на все четыре стороны. Вы меня, если честно, тоже утомили. И я вас не просила возить меня по дворам. Я была готова сама выйти на поиски Буси.

— Просто я джентльмен, — парирует он так же тихо, не отпуская мое запястье. — И решил, что будет невежливо отпускать чокнутую даму одну на поиски… Иногда мое воспитание играет против меня.

— Вы заблуждаетесь насчет своего воспитания.

Я остервенело вырываю руку из его захвата. Резко распахиваю тяжелую дверь и выскакиваю в вечернюю прохладу.

Опять спотыкаюсь на этих адских шпильках, чуть не падаю на асфальт, но успеваю схватиться за дверцу. Выпрямляюсь и снова вглядываюсь в тени на площадке.

Вот оно! Из-под горки опять выпрыгивает то самое белое пятно и пугливо скрывается в кустах.

Я узнаю эту прихрамывающую, слабую трусцу. Это точно она. Моя мохнатая старушка.

— Буся! — уже не кричу, а тихо упрашиваю. — Бусенька, иди к мамочке.

Торопливо шагаю по асфальту, мои каблуки громко и неуверенно стучат по неровностям.

Перешагиваю через низенькую ограду из разноцветных реек и вступаю в песочницу. Песок хрустит, и каблуки глубоко утопают в нем.

— Бусенька... — шепчу я, пробираясь к кустам

И резко замираю. Потому что ко мне вместо Буси выскакивает черное мохнатое нечто.

Нечто скалит зубы, низко рычит и пригибает голову, готовясь к прыжку.

Это пёс. Кило этак на пятнадцать, не выше колена, в ярком красном ошейнике.

Он яростно рычит, и я медленно-медленно отступаю.

И тут из кустов выныривает моя подслеповатая Буся. Она останавливается, принюхивается к воздуху, настороженно машет несколько раз облезлым хвостиком и семенит... прямо к этому черному псу.

Рык пса нарастает, переходя в низкое, непрерывное урчание. Он не сводит с меня своего бешеных глаз.

Я отступаю еще на шаг и чувствую, как сзади меня за плечи мягко, но властно хватают сильные и горячие руки.

— Кажется, это кавалер Буси, — горячо выдыхает мне в ухо Герман, и от его дыхания по коже пробегает дрожь. — Танюша, мы кажется помешали собачьему свиданию.

Буся тем временем, прихрамывая, подходит к псу. Бодает его головой, обходит его по кругу и деловито приближается ко мне. За ней волочится обрывок поводка.

— Буся? Бусенька? — голос мой дрожит уже не от страха, а от возмущения. — Это что еще такое? Как ты могла…

Герман продолжает держать меня за плечи, его теплая грудь прижата к моей спине.

Он такой горячий…

— Теперь ясно кто перегрыз этой мадаме поводок, — шепчет он, и в его голосе слышится неподдельное веселье.

Черный пес перестает рычать. Он подбегает к Бусе, лезет носом ей под хвост, а после, прощально фыркнув, убегает в тени. Маленькая лохматая Буся садится передо мной на пушистую, когда-то белоснежную попу, поднимает ко мне подслеповатую морду и высовывает коротенький розовый язык.

Герман разжимает пальцы на моих плечах. Он обходит меня, а затем, не опускается на корточки перед Бусей. На его лице смешались брезгливость, умиление, недоумение и любопытство.

— Буся, — шепчет он, — ты похожа на старую потасканную мочалку.

Он тянет руку, чтобы погладить ее по голове. А Буся с тихим, рыком вгрызается в его пальцы беззубой пастью и начинает яростно их жевать со звуками: «Арррр-мнямням-ням аррр! Арр-мням-рр!».

Очень страшно.

Герман поднимает на меня взгляд и смеется.

— А вы похожи.

Из темноты доносится испуганный голос моего сына:

— Мама? Мама, это ты? Мама, ты нашла Бусю?.. И чья это такая мощная тачка? Офигеть… А номер какой…Три семерки… — короткий смешок, — какой-то понторез к нам пожаловал.