— Нет, ничего не поменяет.

— Вот то-то же, — фыркаю я. — К тому же у меня есть сейчас проблема поважнее и посерьезнее тебя.

— Какая же? — интересуется Аркадий, искренне заинтригованный, и удивленно приподнимает густые брови.

— Твоя сестра, — прищуриваюсь я, складывая руки на груди. — Твой отец решил познакомить твою сестру с моим старшим сыном.

Я произношу это и жду взрыва. Во мне теплится слабая надежда, что Аркадий, этот ревностный защитник семейных устоев, возмутится, встанет на мою сторону, и мы вместе будем плести интриги против этого безумного плана Германа.

Но он молчит. Стоит и молчит секунду, другую, обдумывая мои слова. Его лицо — каменная маска. А затем он просто пожимает плечами.

— А почему бы и нет?

— Как это «почему бы и нет»? — я чуть не подпрыгиваю на месте. — Ты должен быть против! Твоя сестра — та еще заноза, сама знаешь какая! Самая настоящая задница!

Аркадий кивает, принимая этот факт как данность.

— Да. Но она, может быть, и другой.

— Ой, я в это не верю, — заявляю я, махая рукой.

— Она кусается, потому что боится, — тихо, но очень четко говорит Аркадий. — Боится, что все узнают, какая она внутри на самом деле.

Он нажимает кнопку вызова лифта, и старый механизм с скрежетом оживает. Дверцы лифта с лязгом открываются, и Аркадий заходит внутрь кабины. Но прежде чем они закроются, он кричит мне:

— Поэтому ей нужен тот, с кем она не будет этого бояться!

— Мой Макар милый, добрый мальчик! — почти кричу я в ответ, пытаясь достучаться до его логики. — Он не справится с ней!

— Вот именно! — перебивает меня Аркадий. — Именно добрый, милый мальчик, может, и раскроет мою сестру. Все эти агрессивные и богатые мужики не способны на это. Она с ними начинает соперничать и психовать

Дверцы с глухим стуком закрываются, увозя этого юного философа, который кричит мне напоследок из глубины шахты:

— Крепитесь, Татьяна! Но вы сами виноваты! Не стоило заключать никаких сделок с моим отцом!

Я остаюсь стоять на пороге. Вдыхаю запах старого подъезда — пыль, слабый аромат чужого супа и немного хлорки.

Я слышу как в моей спальне всхрапывает Герман и опять затихает. Я закрываю дверь, поворачиваюсь и прислоняюсь к ней спиной.

Виновата ли я?

Да. Но я получила в итоге не только пять зарплат, но спящего босса в моей кровати.

Иду на кухню, подхожу к раковине, смотрю в окно. Пролетает воробей.

Я опять улыбаюсь. Широко, глупо.

Я принимаю неоспоримый факт: в моей жизни появился мужчина.

Через пятнадцать минут домой вернется Юлька. Красная, смущенная, запыхавшаяся. Ворвется на кухню. Закинет в пластиковый контейнер несколько котлет, пюре и схватит ложку.

Я выгляну в окно.

У крыльца будет преданно стоять и ждать Юлю Аркадий, а у его ног буду сидеть Буся и Казанова.

— Буся еще не сходила по большому, — придумает юля вескую причину, — надо с ней еще погулять. Пару часиков.

И убежит.

Убежит кормить Аркадия котлетами и пюре.

Он обречен.

Я лежу в полумраке спальни и внимательно вслушиваюсь в размеренное дыхание Германа. За окном начинает етмнеть, и комната погружена в мягкие, бархатные сумерки.

Все же для меня важна не столько близость, сколько вот такие моменты: эта хрупкая тишина, когда я могу просто лежать рядом и чувствовать.

Чувствовать тепло другого тела, слышать чужое дыхание, которое почему-то начинает казаться своим.

Страсть, поцелуи — это ярко, это огонь, который горит и гаснет, отдавая свое место чему-то более важному: теплому уюту.

И этот уют о том, что тебе не хочется, чтобы этот человек ушел, исчез, растворился в будничной суете. Если не хочется — значит, он твой.

Вот прямо сейчас. Мой.

Я совершенно не хочу, чтобы Герман проснулся, оделся и покинул меня. Пусть лучше так и спит, как большой, теплый медведь, заняв две трети кровати.

— Танюшка, — хрипло и сонно шепчет Герман. — Коварная ты моя ведьма.

Он неуклюже подползает ко мне, не открывая глаз, распахивает одеяло и в следующую секунду накрывает меня своими тёплыми, тяжелыми объятиями. Зарывается лицом в мои волосы.

Я жмурюсь от удовольствия.

— Это было очень подло — кинуть меня на кровать и усыпить, — хмыкает он, и его смех вибрирует где-то у меня в груди.. — У меня ведь были совершенно другие намерения.

— Герман Иванович, — серьезно отвечаю я, а сама не могу сдержать улыбки, — мы уже в том возрасте, когда хороший, крепкий сон превыше всех прочих намерений.

— Я бы с тобой, конечно, поспорил, — он обнимает меня крепче, прижимается ко мне всем телом, от макушки до пят, и я тону в этом тепле, — но мне нечем крыть. Этот сон был самым сладким из всех.

— Я знаю толк в сладких снах, — самодовольно отвечаю я.

За окном тихо проезжает машина, луч фар скользит по потолку и исчезает.

— Что-то такая тишина, — хрипит Герман. Его губы касаются моей шеи, легкие, едва ощутимые. Я вздрагиваю, и по коже бегут мурашки. — Неужели мы одни?

— Твой Аркаша и моя Юля сейчас выгуливают Бусю и Казанову. А Макар забрал Сашку. Повёл его в кино. Они давно договаривались сходить на какой-то вечерний ужастик, — вздыхаю. — Опять будут смотреть какую-то кровищу.

— То есть мы одни? — недоверчиво шепчет Герман, и его голос становится глубже, бархатнее, обволакивающим.

Все его тело будто моментально наливается жаром, становится обжигающе горячим. Я медленно выдыхаю, сглатываю внезапно подступивший комок волнения, закрываю глаза и разрешаю себе сегодня рискнуть.

— Да. Мы одни. На пару часов — точно.

Я вздрагиваю снова, когда его тёплая, шершавая ладонь ныряет ко мне под футболку. Она скользит по моему боку, неторопливо, почти лениво, огибая ребра, и я чувствую, как под ее прикосновением загорается кожа. Дыхание срывается, и я шумно выдыхаю.

— Не бойся, Танюша, — его выдох обжигает мое ухо, губы касаются мочки. — Я буду с тобой нежным. Я помню, что у тебя… очень давно не было мужчины.

Его рука скользит еще чуть выше, выше, и вот его пальцы уже лежат под грудью, и это прикосновение, полное такого трепетного ожидания, заставляет мое сердце колотиться как сумасшедшее.

— Ты сейчас для меня сама невинность, — шепчет он, и в его голосе нет насмешки, есть лишь какая-то новая, непривычная нежность. — Я помню, что мужика у тебя давно не было.

И я понимаю, что он прав. Заново открываю себя мужчине. И мне вновь волнительно и страшно.

Он не торопится. Его поцелуи — это не нападение, а исследование. Мягкие, вопрошающие губы находят мои веки, виски, уголки губ. Он целует меня, как целуют что-то хрупкое и бесценное, боясь повредить. Каждое прикосновение его губ — это слово, которое я понимаю без перевода.

“Я здесь”. “Ты моя”. “Ты прекрасна”. “Я твой”.

Я позволяю моим рукам обнять Германа. Позволяю себе утонуть в этом медленном, бесконечном потоке нежности.

Он снимает с меня футболку, и его пальцы скользят по коже, не спеша, запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Я чувствую себя не просто желанной. Я чувствую себя сокровищем, которое наконец-то нашли и сейчас бережно обнажают.

— Не отпущу, — говорит он, и его голос звучит приглушенно.

— Не отпускай, — выдыхаю я, и сама удивляюсь своему голосу, хриплому и прерывистому.

Он накрывает меня собой. Мы сливаемся в одно целое, и границы стираются. Нет больше ни Германа Ивановича, крутого босса, ни Татьяны, серой мышки из отдела аналитики.

Есть просто мужчина и женщина в полумраке вечерней спальни, в теплом гнезде из сбитых простыней и одеял.

В его глазах, так близко от моих, я вижу не привычную насмешку, а бездонную, темную нежность.

И в этой нежности я тону, разрешаю себе быть слабой, разрешаю себе довериться. Он открывает во мне что-то забытое, чистое, и я не могу сдержать стон, который глотает, глубоко целуя меня.

Мир сужается до размеров нашей кровати. До шепота кожи, до прерывистого дыхания, до запаха его кожи. До ощущения его рук на моей спине, которые кажутся такими огромными и надежными.