Дочь Марго Анфиса медленно кладет свою вилку. Она прищуривается на меня, как кот на птицу.

— Высоко оценить нежное мясо лобстера могут лишь те, у кого развиты вкусовые сосочки на языке, — говорит она тихо. — Обычный человек, который привык есть жареную картошку с салом, конечно же, не увидит разницы между дешёвым речным раком и свежим морским лобстером.

Дрянь ты такая. Да за мою жареную картошечку с салом мой муж Людки душу готов продать, а Людка даже не ревнует по этому поводу, потому что она согласна: моя картошечка — пища богов.

Весело тычу зубчиками своей вилки в сторону возмущенной Анфисы.

— О, а вот сейчас бы я действительно не отказалась от картошечки с салом! — восклицаю я с искренним энтузиазмом. — После тяжелого рабочего дня это же самое то! Я люблю нажарить себе целую сковородочку, до хрустящей корочки, накрошить туда лучку свежего, грудинки соленой… — я закрываю глаза от наслаждения, вспоминая этот запах. — А сверху все это великолепие заполировать маринованными огурчиками. Объедение!

Сын Германа тяжело, с осуждением вздыхает и потирает переносицу.

— Папа, я даже стесняюсь спросить, — обращается он к отцу, но смотрит на меня, — где и как вы познакомились с этой… очаровательной, — он делает микропаузу, — Татьяной?

— Ооо! — не даю сказать ни слова Герману, махаю перед собой вилкой. — Я, я, я сама расскажу! И я расскажу, когда именно ваш папа влюбился в меня по уши!

Герман рядом ухмыляется. Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моей мочки уха. Его дыхание, теплое и с легким ароматом моря щекочет кожу.

— Мне даже самому интересно, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Когда именно я, по-твоему, влюбился в тебя?

Я откидываюсь на спинку стула, обвожу взглядом их лица — надменные, скептичные, любопытные. Внутри зажигается маленький, но очень озорной огонек. Ну, держитесь, аристократы. Сейчас тетя Таня вас развлечет.

Я мечтательно вздыхаю, кладу свою ладонь поверх могучей руки Германа, лежащей на столе.

Его кожа теплая, чуть шершавая, а под ней я чувствую напряжение. Он — готовый к бою хищник, а я… я сейчас его хозяйка. Хозяйка его сердца.

Пусть и понарошку, но все равно приятно.

— А у нас с вашим папой все случилось так, как во всех этих глупых романтических книгах, — говорю я томно, переводя взгляд с мрачных детей на самого Германа.

Тот лишь вскидывает в ожидании густую темную бровь, уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки. Его карие глаза, такие же, как у его сына, изучают меня с неподдельным интересом.

Что ты сейчас выдумаешь, Танюша?

— Я тайно вздыхала по моему шикарному боссу, а он совершенно не знал о моём существовании, — смеюсь я, кокетливо веду плечом. — Ну, по вашему папе у нас в офисе все вздыхают.

Анфиса и Аркадий переглядываются, и я ясно вижу в их глазах одно-единственное желание — заткнуть мне рот лобстером, перевернуть этот дубовый стол и вышвырнуть меня вон.

Родители Германа молчат. Его мать с ниткой безупречного жемчуга на шее подносит ко рту хрустальный бокал с водой.

Ее глаза, такие же цепкие, как у сына, выражают холодное, почти научное любопытство.

Им, старым волкам, интересно, как их сын, этот успешный, циничный зверь, обратил внимание на простую, немолодую разведенку с тремя детьми.

Лица родителей Марго непроницаемы. Они сидят по обе стороны от своей разъяренной дочери, как две дорогие, наряженные и абсолютно жуткие куклы-андроиды. По ним и не скажешь, что они сейчас чувствуют.

Только крошечная дрожь в руке ее отца, поправляющего бабочку, выдает внутреннее напряжение.

А вот щеки самой Марго побледнели, а глаза горят таким огнем чистейшей, ненависти, что, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру.

— И вот однажды, — смеюсь я, — я опаздывала на работу и бежала к лифту, в котором был ваш папа. Я влетела туда и чуть не сбила его с ног!

Я хихикаю, изображая смущение.

— Вы не поверите... — округляю глаза и наигранно прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как бриллианты впиваются в кожу. — А потом лифт остановился!

Герман, великолепный подлец, тут же подхватывает мою лживую импровизацию. Он кивает, его борода ложится на безупречный воротничок.

— Да, представляете, остановился. На тринадцатом этаже.

Я разворачиваюсь к нему, делая удивленное личико.

— Разве на тринадцатом? Я помню, что это был пятнадцатый этаж…

Герман уверенно качает головой, и его взгляд становится томным, почти влюбленным. Он играет так, что у меня по спине бегут мурашки.

— Это был точно тринадцатый этаж, Танюша. Потому что я помню свои мысли тогда: тринадцать — либо к беде, либо... — он расплывается в медленной, обжигающей улыбке, — к большой любви.

Анфиса не выдерживает. Ее вилка с тихим звенением падает на тарелку.

— Папа, прекрати! Это неприлично! Нам неприятно слушать эти... эти сказки!

Марго по другую сторону стола презрительно хмыкает. Ее алые губы искривляются.

— Действительно, полюбить Татьяну... — она делает высокомерную паузу, наслаждаясь моментом, — это, должно быть, большая беда для любого мужчины.

Я уже открываю рот, чтобы ввернуть что-нибудь колкое про то, что ее любовь явно не уберегла Германа от развода, но меня опережает звонок.

Из глубины бархатных складок моего платья доносится оглушительно громкий, дурацкий рингтон на всю столовую: «Мой сыночек, лучше всех на свете, мой сыночек, самый-самый!»

Аркадий закатывает глаза. Мать Германа поднимает бровь еще выше. На лицах родителей Марго появляется выражение, будто они только что услышали, как по стеклу поскребли вилкой.

Мои пальцы вдруг становятся ватными и непослушными. Я судорожно роюсь в складках платья, пытаясь нащупать телефон.

Это Сашка. Он никогда не звонит просто так. Что-то точно случилось. Вот же… Один вечер вне дома и мой сын во что-то влип.

С трудом ловлю скользкий корпус телефона, и из-за дрожи в руках случайно тыкаю по экрану, активируя громкую связь.

Я даже не успеваю ничего сказать, как из динамика разрывается громкий, испуганный и растерянный голос моего сына:

— Мама! Я потерял Бусю! Эта престарелая блевотушка куда-то сбежала!

Сын потерял Бусю? Маленькую вредную собачку, которая еле ходит? Я пугаюсь за мою шерстяную старушечку до боли в средце.

Потерялась моя Бусенька. Где-то сейчас ходит испуганная одна, скулит… или забилась в какой-нибудь темный подвал.

— Как потерял?! — рявкаю я, забыв обо всех манерах, о Германе, о пяти зарплатах и морских ежах. — Саша! Как ты мог Бусю потерять?!

Все за столом дружно вздрагивают и бледнеют. Никто не ожидал, что я умею так зычно и громко задавать вопросы, но с моими мальчишками иначе нельзя.

Даже Герман поворачивается ко мне, отложив вилку.

— Я с ней гулял... с поводком! — растерянно отвечает Саша. — Я с пацанами пока говорил у подъезда... а она... а она перегрызла поводок и убежала!

— Саша! — повышаю я голос уже до крика, и вижу, как Анфиса нервно сглатывает. — У Буси давно НЕТ зубов! Какого черта она могла перегрызть поводок?! Ты опять ее без поводка отпустил!

— Нет! Клянусь! Она перегрызла! — упрямо настаивает он. — У меня осталась только половина поводка… Я не знаю, блин! Может у нее, как у акулы, обратно зубы выросли? Я что-то такое читал…

— А ты не читал Саша, что мальчиков, которые врут, порют ремнем?

— Я не вру! — отвечает Саша тоже криком, в котором теперь я слышу обиду и агрессию.

В голове возникает новая печальная картина: моя старая, глупая, почти слепая болонка, бредущая по холодным улицам одна. Грудь сжимается от жалости.

Сбрасываю звонок. Торопливо встаю. Ножки стула громко скрипят о дубовый паркет, и мама Марго кривит тонкие губы:

— В приличном обществе принято к ужину телефоны отключать.

— Пошла в жопу, — заявляю я без злости и обиды, а после, совсем позабыв, что Германа - мой босс, я говорю ему, — надо Бусю найти.