— Почему вы здесь? — шепчет сонная Юля, протирая глаза.

Она стоит в распахнутой двери, вся растрёпанная и милая в своей розовой пижаме.

Я сердито выхожу из лифта следом за Германом. Буся и Казанова, два моих верных спутника, следуют за нами по пятам, их когти громко и беззаботно цокают по кафелю подъезда.

— Посторонись, — строго командует Герман таким тоном, который не допускает возражений.

Юля, опешив от такого натиска, растерянно отступает вглубь прихожей, пропуская этого бородатого «захватчика» нашей квартиры.

Герман деловито заходит внутрь, и я влетаю следом, крепко сжимая в руке собачий поводок. Вот отстегать бы его сейчас по его крепкой заднице, как непослушного мальчишку.

— Мама, твы помирились? — сипло спрашивает моя дочь.

Я торопливо отмахиваюсь от неё поводком и шиплю в спину Герману, который уже скидывает лакированные туфли, подцепив пятки носками.

— Герман Иванович, вы совсем совесть потеряли?

Он останавливается, оглядывается через плечо, и его губы растягиваются в лукавой улыбке. Его глаза, уставшие, но полные озорных чертиков, встречаются с моими.

— А для тебя новость, что влюблённый мужчина теряет совесть, рассудок и чувство такта одновременно?

Из комнаты Сашки, потягиваясь и почесывая затылок, появляется сонный Макар в пижамных штанах. А следом вываливается и сам Сашка, его взъерошенные волосы торчат в разные стороны.

— Мам, что происходит? — хрипло спрашивает он и тут же зевает во весь рот, обнажая все зубы.

— Мы сейчас будем лепить котлеты, — властно и решительно, как будто объявляет о запуске нового корпоративного проекта, отвечает Герман.

Он окидывает взглядом нашу маленькую «армию» — Юлю, Макара, Сашку — и в приказном тоне заявляет:

— Быстро умываемся, чистим зубы. Переодеваемся и марш на кухню. Десант должен быть готов через пять минут!

— Герман, не смей командовать в моём доме! — я делаю шаг к нахалу, и вперед меня вырывается Казановой, почуяв всеобщее возбуждение.

Я зло и громко рявкаю на беспардонного чёрного пса:

— А ну, стоять!

Казанова так резко тормозит, что по инерции проезжает немного лапами вперёд, а затем испуганно плюхается на свой мохнатый зад. Он оглядывается на меня, прижав уши, и обнажает резцы, будто в извиняющейся улыбке.

А вот Буся тут же садится у моей ноги послушно и ждёт дальнейших указаний, всем своим видом показывая: «Я-то хорошая, я слушаюсь».

— Так! Все замолчали! — тихо, но очень чётко командую я.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет грудь, и медленный выдох. Все действительно замирают и ждут. Я сначала обращаюсь к Герману, глядя прямо в его карие, насмешливые глаза.

— Я тебя очень прошу. Уйди.

Он качает головой.

— Не уйду.

— Так... понятно, — вновь делаю вдох-выдох. — С этим мы разобрались. Герман не уйдёт.

А раз так, я перевожу строгий взгляд на Казанову, который продолжает смешно скалить на меня свои резцы.

— Вчера я не стала ничего говорить насчёт того, что тебе не помыли лапы, но сейчас... — я смотрю на Сашку. — Саша, отведёшь его и Бусю мыть лапы.

— А че сразу я? — капризно фыркает Сашка.

Я направляю на сына такой взгляд взгляд, который заставляет его замолчать. Он тяжело вздыхает, всем своим видом изображая величайшую несправедливость, и печально кивает:

— Понял, только не ори.

— Мам, — вмешивается Юля, скрещивая руки на груди. — Вот так просто ты прощаешь мужчин?

Я медленно разворачиваюсь в её сторону и прищуриваюсь.

— Ну давай, — говорю я, и в голосе звенит сталь. — Покажи мне чудеса женской магии и выгони Германа Ивановича. — Я вскидываю руку в сторону наглеца. — Выгони его!

Юля растерянно хлопает ресницами. Приоткрывает рот, закрывает его, косо смотрит на Германа, который ей с той же бесстыдной улыбкой подмигивает. Моя дочь густо краснеет, поджимает губы и обиженно шепчет:

— Уйдите, пожалуйста.

— Нет, не уйду, — Герман улыбается ещё шире и перехватывает пакеты с мясом поудобнее. — Мы, Юлечка, сейчас все вместе слепим самые вкусные котлеты на свете. Я все решил.

Юля смущается ещё сильнее. Тяжело, почти театрально, выдыхает и смотрит на меня умоляюще:

— Я не могу его выгнать.

А потом её взгляд перескакивает на Макара, который как раз натягивает на себя застиранную чёрную футболку с какой-то метал-группой.

— Макар! Давай ты! Выгоняй его! Ты же у нас... у нас здесь сейчас старший мужчина в доме!

— Какая ты очаровательная ябеда, Юля, — смеётся Герман и, словно хозяин, скрывается в коридоре, который ведёт на кухню.

Макар подтягивается, разминает плечи, и по его лицу бродит задумчивая улыбка.

— Что-то мне подсказывает, — говорит он, шагая мимо обиженной Юли, — что если я сейчас выгоню Германа Ивановича, то он опять придёт. Мне придётся его опять выгонять, а он опять придёт. И так до бесконечности. — Он оглядывается на меня, и я чувствую, как предательская улыбка пытается пробиться сквозь маску гнева. — Да и мама, кажется, совсем не против, чтобы на нашей кухне похозяйничал мужик.

Я на него прищуриваюсь:

— Язычок прикуси.

— Ну не против же, мам, — Макар ухмыляется. — Я давно тебя такой не видел.

— Какой? — спрашиваю я, уже чувствуя, как гнев потихоньку сменяется чем-то тёплым и нелепым.

— Счастливой, — просто отвечает мой сын.

И эти слова обезоруживают меня окончательно. Я стою в прихожей, в окружении детей и… мне хорошо.

Будто я этого утра всю жизнь и ждала.

Сердце у меня замирает, когда Танюшка, с деловитым и сосредоточенным видом настоящей жрицы, начинает вытаскивать из пакетов куски мяса и укладывать их на старую, но идеально чистую столешницу.

Смогу ли я угодить этой богине котлет? Или она одним взглядом и одной фразой растопчет моё хрупкое мужское эго в пыль?

— Так, — тихо и одобрительно произносит Таня, заглядывая во второй пакет. — Говядина и свинина.

Она аккуратно достает большой, свежий кусок свиной вырезки, разглядывает его с профессиональным прищуром, переворачивает в своих уверенных, но таких хрупких на вид руках и с глухим стуком кладет рядом с темно-красными, сочными кусками говядины.

— Я сказал мяснику, что мне для котлет, — спешно поясняю я, чувствуя необходимость оправдаться. — Боря сказал, что нужно и то, и другое.

— Боря? — Таня переводит на меня взгляд. В её серых, обычно таких спокойных глазах, сейчас мелькает тень интереса.

— Мой мясник, — киваю я, чувствуя себя немного глупо от этой фразы.

У меня теперь есть «мой мясник».

Какой-то усатый и пузатый Боря в три часа ночи стал частью моей личной жизни.

Татьяна молча кивает, одобряя или просто констатируя факт, и вновь ныряет в пакет.

Теперь она достает нежный кусок с тонкими, мраморными прожилками жира и кладет его на стол. Зрелище это завораживающее.

У окна Сашка, нахмурившись от сосредоточенности, с грохотом и ловкостью сборщика-механика прилаживает к столешнице старую, добротную ручную мясорубку.

— Разве не удобнее было бы прокрутить на электрической? — не удерживаюсь я от вопроса.

Сашка переводит на меня такой разочарованный и снисходительный взгляд, что я мгновенно теряюсь под его молчаливым подростковым презрением.

— Так фарш получается вкуснее, — веско заявляет он, как будто объявляет незыблемый закон мироздания, и с новым усилием закручивает струбцину.

— У нас есть электрическая мясорубка, — Юля вытаскивает из сетки увесистый пакет с луком и ставит его на стол. Она оглядывается на меня и пожимает плечами. — Но Сашка против электрических мясорубок. Не знаю, почему так.

Она вновь скрывается за дверцей холодильника и появляется с картонной коробкой белых яиц.

— Я же сказал, так вкуснее! — фыркает Сашка и замирает у окна в напряженном ожидании, скрестив руки на груди, как суровый страж мяса.