— Сначала руку, Танюша, — тихо, одними губами, шепчет он.

Я вздрагиваю и смотрю на него в полном ступоре.

— Вы что, читаете мои мысли? — вырывается у меня удивленный шёпот.

Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки.

— Да всё на твоём лице написано. Как в книжке с крупными буквами. Давай, не задерживай.

Я печально вздыхаю, собираю всю свою волю в кулак и вкладываю свою холодную, чуть влажную от нервов ладонь в его тёплую, сухую и твёрдую руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих — уверенно, крепко, почти по-хозяйски.

Я немного наклоняюсь вперёд, перенося вес на его руку, и делаю шаг из машины.

Я стараюсь. Боже, как я стараюсь быть грациозной, плавной и ловкой! Но каблуки-убийцы, эти адские шпильки, предают меня в самый ответственный момент. Носок одной туфли цепляется за каблук другой, и я с глухим «упс!» заваливаюсь вперёд — прямо на Германа.

Он машинально, рефлекторно подхватывает меня, его мощная рука обвивается у меня вокруг поясницы, прижимая к себе. Я врезаюсь лицом в его грудь. Твёрдую, широкую.

Тишину разрывает только мой сдавленный вздох.

Первая мысль — он так вкусно пахнет. Древесной смолой, немного перца и что-то терпкое… мускус, а затем мир сужается до его груди, в которой ровно бьется сердце.

Я чувствую жар его тела через тонкую шерсть пиджака и гладь хлопковой рубашки. Он обжигающе горячий, как раскалённый камень. Чувствую его мужскую силу — скрытую, сдержанную мощь, которая исходит от него волнами.

Это пугает. Эта грубая сила, эта властность. Но в то же время… заставляет сладко испугаться. По телу бегут мурашки, а внизу живота зарождается предательское, тёплое и стыдное чувство, которое я забыла, похоронила лет двадцать назад.

В этот момент я понимаю. Очень чётко и ясно. Давно. Очень-очень давно у меня не было мужчины.

Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его лицо совсем близко. Его карие глаза смотрят на меня с немым вопросом.

— У меня… почти получилось, — сипло шепчу я, чувствуя, как горит всё лицо.

Герман смотрит на меня, и его губы медленно расплываются в самой что ни на есть самодовольной, торжествующей улыбке.

— У тебя отлично получилось, — шепчет он. Его дыхание касается моей кожи, и по телу пробегает новая дрожь. — Я уже чувствую, как моя очаровательная Маргошечка готова порвать тебя на части. Ты специально?

— Нет. Само вышло…

— Это была прекрасная импровизация, Танюша.

Его рука на моей пояснице давит сильнее, прижимая меня к себе ещё на секунду, и я чувствую всю твердь его мускулистого тела. Его насмешливые, красиво очерченные губы так близко… Слишком близко.

Он с угрозой прищуривается, и у меня перехватывает дыхание. Этот бородатый, бесстыдный демон… Он сейчас меня поцелует.

Вот что он задумал. Он сейчас тоже, как открытая книга.

Прямо здесь, на глазах у этой самой Маргошечки. Это будет идеально, это выбесит её до чертиков, но его намерение обрывает громкий, недовольный, ледяной женский голос:

— Герман, ты не хочешь объясниться? Кого ты привёз в дом моих родителей?

Герман не отводит от меня взгляда. Его взгляд по-прежнему всматриваются в мои глаза, полным паники. Он наклоняется чуть ближе, и его шепот обжигает ухо:

— Я верю в тебя, Танюша. Помни, ты сегодня ты невероятно в меня влюблена.

Герман медленно, почти лениво разворачивается к той, чей голос не позволил случиться его наглому поцелую со мной.

Спасибо. Я бы не пережила.

Я не целовалась уже лет десять, и я уже совсем забыла, каково это, когда кто-то касается твоих губа, а затем и вовсе сует свой язык… Так, Танюша!

Фу, Танюша! Прекрати думать о языке Германа!

Движение Германа в сторону бывшей жены заставляет и меня повернуться, и его рука, тяжелая и теплая, ложится мне на поясницу, властно притягивая к своему боку.

Перед нами, в нескольких шагах, застыла та самая Марго. И боже правый, она именно так себе и представляется — бывшая жена олигарха.

Высокая, статная, с холодным идеальным блондом волос, уложенных в идеальную, будто высеченную из мрамора прическу.

Черты лица у нее удивительно правильные, четкие, благородные — и по ним совершенно невозможно дать ей те же пятьдесят, что и Герману.

Видно, что над этой внешностью трудятся лучшие косметологи города, а может, и мира.

Она просто безупречна. От безупречно острых ногтей, покрытых лаком цвета темного изумруда в тон платья, до самых кончиков длинных, шелковистых ресниц.

Ее платье — это шедевр портновского искусства, изумрудный атлас, облегающий и подчеркивающий каждую линию безупречной фигуры. Оно переливается в свете многочисленных огней особняка, и мне кажется, я даже слышу его тихий, дорогой шелест.

— Герман, ты не хочешь объясниться? — ее голос ледяной и ровный. — Кого ты привёз в дом моих родителей?

Герман лишь улыбается — широко, самодовольно и чуть свысока. Его пальцы слегка сжимают мой бок, напоминая о моей роли.

— Это моя бывшая жена Марго, — Герман Иванович улыбается с издевкой тянет ее имя на последней “о”.

— На ужин был приглашен только ты, Гера, — она щурится. — Без лишних прицепов…

— Милая, это не прицеп, — Герман Иванович смеется, прижимает меня к себе крепче. Он делает небольшую паузу, наслаждаясь моментом — это моя любимая женщина.

Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки от этих слов. «Моя женщина». Звучит так властно, так уверенно, так… окончательно, но все это ложь.

Чую, я буду плакать после этого вечера.

— Это смешно… — фыркает Марго и уничижительно смеривает меня взглядом, а после кривит алые губы. — Да уж, Гера, потянуло тебя после королевы на… юродивых крестьянок…

— Марго, возьми себя в руки, — говорит он строго, и в его баритоне появляются стальные нотки, от которых становится не по себе. — Сквернословие тебя совершенно не красит. И не унижай мою спутницу.

— Ты привел какую-то потрепанную потаскуху…

Кажется, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет по мраморным ступеням. Но внутри поднимается какая-то упрямая, горькая волна. Да, я здесь за деньги. Да, я «серая и невзрачная». Но «потрепанная потаскуха»?

Я делаю маленький шаг вперед, чувствуя, как каблуки предательски качаются на идеально отполированном камне. Поднимаю подбородок и смотрю на эту роскошную фурию.

— Я не совсем подхожу под категорию… потаскух, Марго. Но я понимаю ваши эмоции. Бывшим женам часто бывает неприятно видеть, как их бывшие мужья счастливы с другими.

В ее глазах на секунду в них мелькает неподдельное удивление и даже растерянность. Видимо, она не ждала, что «серая мышка» осмелится заговорить. Она из тех, кому не отвечают.

Она вскидывает идеально ухоженную бровь, изучающе смотрит на меня с ног до головы, и на ее губах появляется кривая, холодная усмешка.

— Не советую тебе со мной в таком тоне разговаривать, милочка, — выдыхает она, и в ее тихом голосе слышится настоящая угроза.

В этот момент высокие двери особняка снова открываются, и на свет появляется еще одна блондинка.

Молодая, лет двадцати пяти, в легком, но безумно стильном платье из белого хлопка, сшитом по стройной, юной фигуре. Она легко сбегает по ступеням, улыбаясь.

— Папа! — ее голос звонкий и радостный. — наконец, ты приехал…

Но улыбка замирает на ее лице, когда она замечает меня рядом с Германом. Она застывает на месте, недоуменно переводя взгляд с меня на свою мать.

Марго оборачивается к дочери, и ее лицо искажается гримасой презрения.

— Ваш отец, — говорит она с ядовитой сладостью, — привел к нам новую женщину, Фиса. Вот так сюрприз, да?

Герман, не обращая внимания на её слова, вновь уверенно приобнимает меня и ведет мимо окаменевшей от ярости Марго к лестнице, где застыла его дочь. Его широкая ладонь на моей пояснице слишком низко. Почти у попы. И ведь не шлепнуть его, потому что я этого бородатую падлу сегодня “люблю и обожаю”.