Я лишь медленно моргаю, пытаясь понять, в какой же альтернативной реальности я оказалась и как ситуация за пять минут скатилась к тому, что меня уже на словах выдали замуж за Германа Ивановича.

— Если так, — Аркадий с грохотом откладывает вилку, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным, — то у меня, в принципе, есть много вопросов к отцу.

Он медленно обводит взглядом нашу небольшую, но уютную кухню: потертый стол, старые стулья, простенькие шторы, недорогие обо́и и плитку, которую лет десять назад я сама обновила. В его взгляде — не кричащее презрение, а скорее холодное, аналитическое недоумение.

— Если он готов взять вас, Татьяна, замуж, то почему он позволяет вам жить в таких условиях? — его голос звучит отстранённо. — Когда я узнал, кто вы, — он смотрит на меня в упор, и в его глазах мелькает что-то непонятное, — и где вы живёте, то вновь засомневался в адекватности выбора отца.

— Это ещё в каких таких условиях? — срывается с места Юля и резко разворачивается к Аркадию. Тот замирает и заметно бледнеет под яростным взором моей дочери. — Что ты имеешь в виду? — Она встаёт, упирается ладонями о столешницу и щурится, как рысь перед прыжком.

— У нас тепло? — спрашивает она, отчеканивая каждое слово.

Аркадий, застигнутый врасплох, медленно кивает.

— Чисто?

Он снова кивает, уже менее уверенно.

— Сытно? — Юля прищуривается ещё сильнее.

Аркадий непроизвольно сглатывает и вновь кивает, его взгляд начинает бегать по сторонам в поисках спасения.

‍

— Уютно? — Юля произносит это с такой сладкой, но смертоносной угрозой, что у меня самой по спине пробегают мурашки.

Аркадий опять медленно кивает и смотрит на Юлю с опаской, будто перед ним разъярённая фурия, а не хрупкая девушка в застиранном халате.

— Тогда про какие такие условия ты тут завёл речь? — Юля наклоняется к Аркадию, сокращая дистанцию между ними до опасного минимума.

И вот тут я вижу нечто. Что-то, что заставляет меня на мгновение забыть и о Бусе, и о Германе, и о собственном возмущении.

Я вижу, как на высоких, бледных скулах Аркадия проступает нежный, но явный румянец. Как его зрачки, только что насмешливо суженные, медленно, но верно расширяются, поглощая радужку. Как его взгляд, ещё секунду назад полный высокомерия, теперь прилип к лицу моей дочери с немой мужской заинтересованностью.

Ах ты, падла такая.

Вот он, момент. Явное, осязаемое напряжение, но это уже не напряжение вражды.

Это слишком уж интимное, электризующее пространство напряжение.

Моя Юля, сама того не ведая, выбивает из него не высокомерие и гордыню, а пробуждает глубокую, очень глубокую мужскую симпатию.

Аркадий хочет мою дочь. Я чую это всем своим материнским телом и сердцем, этим особым радаром, который включается, когда к твоему ребёнку проявляют интерес.

Юля же, глупышка, пока этого не осознаёт и не понимает. И именно поэтому так наивно продолжает провоцировать это опасное волнение в Аркадии.

— Достаточно! — рявкаю я и несдержанно бью ладонью по столу. Тарелки звенят, вилки подпрыгивают. Мне нужно немедленно оборвать этот опасный, обжигающий зрительный контакт. — Ты, — я твёрдо встаю на ноги и тычу указательным пальцем прямо в нос ошеломлённому Аркадию, — отдашь сейчас мне мою Бусю и уйдёшь. Ты меня понял?

Я делаю паузу, вкладывая в свой взгляд всю накопленную за день ярость, обиду и ревность.

— Видеть тебя не желаю в моём доме, — тихо, но очень чётко проговариваю я.

— Мама, да как же так можно? — ухает Юля, её лицо вытягивается от обиды и непонимания. — Мы же почти семья!

Аркадий, оправившись от шока, медленно кивает, и на его губах снова появляется та самая мерзкая, отцовская ухмылка.

— А Юля — почти мне сестра, — говорит он, и в его голосе опять слышится дразнящая интимность, от которой меня всю передёргивает.

— Я сейчас позвоню твоему отцу, — говорю я уже без крика, но с ледяной угрозой, вглядываясь в его насмешливые глаза. — Ты меня понял? Если не ты сам на своих двоих выйдешь, то тебя вынесет твой отец. Я ему всё расскажу.

Буся под столешницей на коленях Аркадия сердито и сонно бухтит.

— Звоните, — невозмутимо отвечает Аркадий, с вызовом подхватывает вилку и с преувеличенным аппетитом приступает доедать картошку. Потом поднимает на меня взгляд, и в его глазах пляшут чёртики. — Мы как раз с ним обсудим детали вашей свадьбы.

— И я наконец, — Юля улыбается, — познакомлюсь лично с твоим женихом. И, может быть, я вообще не разрешу тебе выходить замуж, — Юля возвращается на стул, поднимает кружку с остывшим чаем и хитро смотрит на меня поверх её края, будто только что провернула гениальную аферу.

—Я уже свой протест высказал, — честно признается Аркадий.

— Почему? — Юля округляет глаза и опять опасно разворачивается к гостю. — У меня очень замечательная мама.

— Мам, а я тогда Макару звоню! — кричит из глубины возмущенный Сашка. — Пусть тоже свой протест выразит по роже этим мажорам!

Я делаю глубокий вдох. В воздухе витает легкий аромат картошки и грибов. Очень уютный и домашний запах.

Я сжимаю в потной ладони смартфон так, что кажется, вот-вот хрустнет стекло.

— Галь, — зло шепчу я в трубку, — скинь мне, пожалуйста, личный номер Германа Ивановича.

На той стороне Галя издаёт короткий кокетливый смешок и причмокивает. Я по этому звуку с абсолютной ясностью представляю, как она смачно жуёт очередную булочку.

Я даже мысленно вижу, как она торопливо облизывает сахарные пальцы.

— А че это вдруг тебе понадобился личный номер нашего Германа Ивановича? — Она опять смеётся. — Неужто решила его все же увести от коварной бывшей жены?

Она опять смачно причмокивает губами и что-то отхлёбывает — наверное крепкий сладкий чай.

Я знаю, что личный номер Германа точно есть у главного бухгалтера, поэтому я ей и позвонила в первую очередь.

Могла бы, конечно, позвонить Катеньке, но секретарша Германа на такую просьбу послала бы меня далеко, надолго и с нецензурным сопровождением.

— Галь! — я почти кричу шёпотом, дергая край домашней футболки свободной рукой. — Ты понимаешь, его сын сюда припёрся!

— Да ты что?! — охает Галя, и слышу, как она ставит кружку с грохотом.

— Да! — я зажимаю переносицу, пытаясь выдавить из себя хоть каплю спокойствия. — Сейчас сидят с моей дочерью на кухне и… хихикают.

— Хихикают? — удивлённо и возмущённо повторяет Галя.

— И чует моё сердце, — шепчу я с материнской ревностью, — не просто так они хихикают. А мне, знаете ли, такой зять вот совершенно не нужен!

Из кухни доносится сдержанный смех Юльки и низкий, бархатный баритон Аркадия. У меня по спине пробегают мурашки возмущения.

— Пусть Герман приезжает и забирает своего похотливого кобеля, который уже готов мою дочку прямо на кухне… — я рычу, а затем резко обрываю свою злобную речь и медленно выдыхаю, и прижимаю ладонь ко лбу в попытке успокоиться. — Вот поэтому мне и нужен номер Германа. Он должен забрать своего сына, а то этот сын сам на своих ногах отсюда не выйдет. А если выйдет, то прихватит с собой мою Юльку! Она же у меня такая наивная! Влюбится в этого подлеца, и что мне тогда делать?

— Самой выйти замуж и Юльку выдать замуж, — философски заявляет Галя и печально вздыхает. — Знаешь, Танька, я так давно на свадьбах не гуляла.

— Это ты к чему? — насторожённо спрашиваю я.

— К тому, что сейчас скину тебе номер Герочки, — хмыкает Галя и сбрасывает звонок.

Я замираю в тишине, и тут же в мою комнату без стука заглядывает сердитый Сашка. Он проскальзывает внутрь, приваливается спиной к косяку и зло скрещивает руки на груди.

Весь его вид — сплошной укор. Он смотрит на меня исподлобья, его веснушчатое лицо искажено гримасой обиды.

— Значит, выйдешь замуж за этого бородатого упыря? — глухо спрашивает он.

Первым порывом было возмутиться и сказать, что все это глупости, но потом я ловлю в его голосе, кроме наигранной злости, нотку чего-то другого. Детской, мальчишеской… надежды.