— Ой, Танька, классно ты, конечно, шутишь! — отмахивается от меня Карина, вытирая слезу умиления. — Давно я так не смеялась!

Лена аж начинает хрюкать и бьет ладонью по столу, отчего пачка бумаг угрожающе съезжает на пол.

Конечно, кто поверит в то, что тихая, скромная и самая обычная Татьяна взяла и поцеловала своего крутого босса?

Никто. Даже я сама до конца не верю.

— Ладно, иду я, — вздыхаю я и, пока они еще не перешли от смеха к допросу, тихонько выскальзываю из бухгалтерии.

За спиной еще долго слышен их счастливый хохот. Я выхожу в коридор, и на душе одновременно и обидно, и смешно. Не верят. Ну и пусть. У меня есть моя тайна. Мой безумный, пьянящий поцелуй, который, кажется, обжег мне не только губы, но и всю душу.

Я делаю несколько шагов по направлению к своему отделу, все еще улыбаясь самой себе, и замираю. Потому что в конце коридора, у лифтовой площадки, я вижу Марго.

Она стоит, изящно облокотившись на стену, но в ее позе нет расслабленности. Она — сжатая пружина. Увидев меня, она решительно выпрямляется и делает шаг навстречу. Ее каблуки отбивают четкий, властный стук по кафелю. На ее лице — не маска ярости, как утром, а холодная, собранная решимость.

— Татьяна, — говорит она, и ее голос ровный, но в нем сталь. — Мне надо с вами серьезно поговорить.

Я подхожу к Марго и останавливаюсь в шаге от неё. Надо признать, она выглядит шикарно.

Алая шелковая ткань платья облегает ее статную фигуру с таким расчетом, чтобы подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб.

Губы, подкрашенные помадой того же дерзкого, кричащего оттенка, кажутся сочными и соблазнительными.

От неё волнами исходит терпкий, дорогой аромат — смесь орхидеи, кожи и чего-то запретного. Наверное, намазалась духами с феромонами.

Марго, какая ты шалунья!

Моя женская чуйка шепчет мне: Марго сегодня старалась. Вырядилась с одной-единственной целью — вновь пробудить в Германе тот самый огонь, ту страсть, что когда-то бушевала между ними.

А я, сволочь такая, своим наглым поцелуем грубо влезла в ее безупречный план и помешала. Все разрушила.

Она напряженно улыбается, но я-то вижу, как мелко-мелко вздрагивают уголки ее губ, выдают злость и презрение, которые клокочут внутри.

— Маргарита, — говорю я тихо, но уверенно, заставляя свой голос звучать ровно. — Мне сейчас не до разговоров. Я должна вернуться к своим трудовым обязанностям, которые, увы, никто не отменял.

Около секунды она молчит, изучая меня взглядом, от которого по спине бегут ледяные мурашки. А после — коротко, презрительно хмыкает.

— Это что получается, Герман не освободил тебя от обязанностей? После... столь теплого общения?

Я лишь пожимаю плечами, делая вид, что не слышу колкости, и неторопливо прохожу мимо. Ничего доказывать этой высокомерной дуре я не собираюсь. Я уже нанесла самый главный и болезненный для нее удар — она сама видела наш с Германом поцелуй.

Пусть переваривает это.

— Ты что, меня не слышала? — раздается у меня за спиной ее голос, и я слышу громкий, властный стук ее каблуков по кафелю. — Я с тобой разговариваю!

— Маргарита, при всем уважении, — я оглядываюсь через плечо и вежливо, почти сладко улыбаюсь, — но нам с вами не о чем разговаривать.

Я прохожу через лифтовую площадку и сворачиваю в северный коридор. Шагаю медленно, с достоинством, потому что я не сбегаю от Марго.

Я ее не боюсь. И мне действительно надо вернуться к работе. Все эти страсти-мордасти — это, конечно, захватывающе, но... но они не избавят меня от текучки и от новых отчетов, которые я сегодня должна привести в божеский вид. Работу я терять не хочу.

— Ты кем себя возомнила? — почти рычит мне вслед Марго.

В кабинете Германа я на секунду пожалела ее как женщину, но сейчас во мне не осталось и капли сочувствия. Она — просто высокомерная стерва, которая решила, что имеет право командовать всеми вокруг. И я за это отвечу ей тем же — презрением и холодным высокомерием.

Я захожу в наш кабинет. Воздух пахнет остывшим кофе, пылью и пластиком. Мои коллеги-девочки, не отрывая глаз от мониторов, тихо здороваются со мной и продолжают клацать по мышкам и клавиатурам.

Работа идет полным ходом, и мне становится немного совестно, что я задержалась так надолго из-за своих «приключений».

Я хочу закрыть дверь, но мне не позволяет это сделать Марго, которая с силой распахивает ее настежь и властно заходит в наше царство цифр и графиков — отдел аналитики.

Вот тут мои коллеги окончательно отрываются от мониторов и недоумённо смотрят сначала на меня, а потом на Марго, которая громко и безапелляционно приказывает:

— Оставьте меня с Татьяной наедине.

Ее приказ звучит настолько абсурдно, что я едва сдерживаю смех. Кто она такая, чтобы приказывать в нашем отделе? Вот это самомнение!

Валентина, старший аналитик, за столом в углу кабинета, опускает очки на нос и хмурится. Молодая Ирочка за соседним столом поддается к ней и тихо спрашивает:

— А кто это?

Валентина тяжело вздыхает, словно поднимая неподъемную ношу, и поднимается на ноги.

— Бывшая жена нашего Германа Ивановича, — поясняет она, а затем громко обращается к остальным: — Пойдемте, девочки, попьем чай в столовой.

Черт. Теперь точно поползут нездоровые и грязные сплетни. Обо мне, о Марго, о Германе... На такое развитие событий я не рассчитывала.

Мои коллеги во главе с Валентиной неторопливо, с любопытными взглядами, покидают кабинет. Дверь с тихим щелчком закрывается за последней из них.

Я, тяжело вздохнув, шагаю к своему рабочему столу.

— Марго, вы понимаете, что сейчас грубо нарушили рабочий режим нашего отдела? — говорю я, опускаясь в кресло.

Оно противно скрипит. Я клацаю мышкой, и экран моего компьютера вспыхивает ярким светом. На рабочем столе у меня стоит фотография моих детей на фоне озера. Они там такие счастливые, такие солнечные, что глядя на них, на душе становится тепло и спокойно.

Марго, громко фыркнув, подходит к моему столу. Возвышается надо мной, словно мрачная, злобная великанша в алом, и тихо, с ледяной яростью, заявляет:

— Сколько?

Я аж поперхиваюсь от ее вопроса и удивленно выглядываю из-за монитора.

— Что, прости?

Марго прищуривается, ее идеально подведенные глаза становятся просто щелочками.

— Ты все прекрасно поняла. Сколько мне дать тебе денег, чтоб ты отстала от моего мужа.

— Бывшего мужа, — тихо, но четко поправляю я.

Я вскрикиваю от неожиданности, потому что эта бешеная дура с силой, о которой я и не подозревала, хватает мой монитор и с грохотом швыряет его на пол.

Пластик трескается, стекло экрана превращается в паутину из тысячи осколков. Она с легкостью вырывает провода из системного блока.

Силы у нее, черт возьми, как у гориллы! Вот у тети-то полыхнуло, так полыхнуло.

Она снова разворачивается ко мне, вся пышущая жаром ярости. Наклоняется, подается в мою сторону, упирается руками о столешницу, отчего ее костяшки белеют, и переспрашивает, вкладывая в каждый слог всю свою ненависть:

— Ско-ль-ко? Или я тебя убью.

‍

— Герман, — шепчу я, ласково гладя его бородатую щеку, пытаясь поймать его взгляд.

Но он вновь отворачивает от меня лицо и смотрит в сторону, в окно, за которым к серому небу тянутся бездушные стеклянные коробки офисных зданий.

Я чувствую, как под моей ладонью на его лице ходят желваки. Каменные. Напряженные.

Он и правда возбужден. Я чувствую это всем своим существом, но вместе с этим он еще и разъярен.

И его ярость сейчас сильнее желания. Она клокочет внутри, ищет выхода и заставляет сердце биться чаще.

И если я сейчас сразу, по-глупому, полезу к ремню Германа, то он точно меня отшвырнет, прогонит и отправит к чертям собачьим.

А я не хочу, чтобы он меня выгонял. Поэтому мне сначала нужно немного его успокоить, переключить внимание на удовольствие..