— Нам надо побеседовать, — тихо говорю я и замолкаю.

Мне тяжело.

Горло будто схватил холодный спазм. Но я знаю — сейчас важно поговорить с сыном.

Раскрыться. Пояснить свою мотивацию, если она, черт побери, вообще есть. Вывалить на него все эти чертовы эмоции, в которых я сам не могу разобраться.

Гораздо легче было бы схватить Казанову на руки и торопливо сбежать в свою холостяцкую квартиру. Сделать вид, что вчерашнего вечера у Татьяны и сегодняшней страсти с Марго не было.

Вообще. Никогда. было бы проще спрятать голову в песок, так поступают тысячи мужчин.

— О чем поговорить? — спрашивает Аркадий. — О маме?

— В том числе и о маме, — киваю я и закрываю глаза.

Пахнет влажным песком и… собакой. От Казановы исходит стойкий аромат псины. Придется его не один раз помыть.

Между мной и сыном повисает пауза. Я усилием воли ее нарушаю.

— Аркаша… — делаю новый выдох. — Я действительно любил твою маму.

Я открываю глаза и смотрю в его мрачный, бледный профиль.

— Любил сильно. Самозабвенно. И мы были очень счастливы в браке. Дурные, громкие, психованные… но счастливые.

Вижу, как крылья носа Аркадия вздрагивают, как он поджимает губы.

— И я хотел… — продолжаю я, выталкивая из себя слова, — вернуть это счастье. Эту любовь. И эти громкие скандалы, которые бодрили и напоминали, что мы живые и что мы любим. Я хотел, я стремился, я пытался… Но, похоже, я зря надеялся, что можно все вернуть.

Аркадий наконец разворачивает ко мне свое лицо и хмурится. Не говорит ни слова. Лишь слушает.

— Похоже, это конец, — со вздохом продолжаю я, вглядываясь в его темные, мои же глаза. — Нашей истории с твоей мамой. Увы.

Я обреченно пожимаю плечами. В груди вдруг слишком резко, слишком неожиданно нарастает давление.

В горле начинает першить, а в глазах — жечь. Чувствую бесконечную печаль. Тоску по прошлому, которое не вернуть, как и мою безбашенную, яркую молодость.

Не вернуть любовь к Марго. Не вернуть детство моих детей. Все это осталось там, и я должен это признать.

— Я любил твою маму, — повторяю я все тише и чувствую, как по щеке катится слеза и теряется в жестких волосках бороды. — Но… сейчас этой любви нет.

Аркадий молчит, взгляда от моего лица не отводит. Я на секунду пугаюсь, что он увидит во мне не мужскую честность, а слабость и трусость.

Но он тяжело вздыхает и признается:

— Я знаю.

Он медленно кивает.

— Я знаю, что ты любил маму. А теперь — нет. — Он слабо, криво улыбается. — И я знаю, что и мама тебя тоже уже не любит.

Он выдерживает тяжелую паузу и вновь отворачивается к песочнице.

— Все это знают. Все знают, что вы друг друга давно уже не любите. Но никто не готов этого признать.

Казанова у моих ног замер и уткнулся лбом в мое колено. Собачьей душой он чувствует, что мне сейчас непросто. Я опускаю руку к его голове и почесываю его шею. Шерсть запуталась и грязная. Другой рукой смахиваю, вытираю щеку.

— Все это очень грустно, Аркаша, — шепчу.

— Знаешь, папа, — задумчиво произносит мой сын, — и еще кое-что для меня сейчас ясно.

— Что же? — спрашиваю я.

— То, что ты явно влюблен в Татьяну, — усмехается он и вновь смотрит на меня. — Я тебя очень давно таким не видел.

Чувствую, как печаль резко уходит на второй план, и мне становится дико неловко перед сыном.

По моему лицу растекается горячее смущение, от которого губы дергаются в кривой улыбке. Я ненавижу смущаться. Для меня это — слабость.

— Аркаша, то, что я хочу попробовать котлетку Татьяны, это еще не значит того, что… — начинаю я оправдываться.

Аркадий меня перебивает и кривится.

— «Попробовать котлетку Татьяны»? — переспрашивает он. — Господи, папа, что за пошлости?

— Ой, будто ты не хочешь попробовать котлетку Юльки? — фыркаю я, чувствуя, как власть над ситуацией потихоньку возвращается в мои руки.

— Папа! — вскрикивает Аркадий и вскакивает на ноги. — Прекрати немедленно!

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами и густо краснеет под тусклым фонарем. Отлично. Дикое смущение теперь целиком и полностью перескочило на него.

— Ты всегда был таким пошляком? — возмущенно спрашивает он.

— Сына, — я поднимаю на него хитрый взгляд, — это ты у нас пошляк, раз под «котлетами» услышал что-то другое. А я, — расплываюсь в улыбке, — говорил категорически о котлетах.

Казанова рядом со мной смачно и согласно облизывается. Похоже, он тоже не отказался бы от сочных, вкусных котлет.

— Как ты круто перевел стрелки, — заявляет Аркадий. Он все еще стоит, ссутулившись, руки в карманах. — Я в шоке, папа. Я от тебя такого не ожидал.

Но он резко шагает в мою сторону.

— Вот я, в отличие от тебя, хотя бы могу признать, что сегодня влюбился, — А затем наклоняется и прищуривается. — И то, что я на Юле точно женюсь.

— Какой молодец, — хмыкаю я. — знаешь, чего хочешь.

— Но она же меня теперь к себе не подпустит, пока ты, папа, не помиришься с Татьяной, — Аркадий прищуривается на меня сильнее.

— Слушай, сына, — говорю я, и в голосе проскальзывает моя привычная, мрачная решительность. — Я, может, и не признаю, что влюбился… Но разве я сказал, что отступлю от Татьяны и ее котлет?

Почувствовав мой тон, Казанова глухо гавкает один раз, подтверждая: мы не отступимся. Ни от Танюшки, ни от Буси. Ни от котлет.

Я поднимаюсь со скамьи, отряхиваю дорогие брюки.. Поправляю воротник рубашки, приглаживаю волосы. Кладу на плечо сына свою тяжелую руку.

— Сынок, но ты сейчас нужен маме. Ты должен поехать к ней и побыть с ней рядом.

— Я и планировал к ней поехать, — кивает Аркадий и хмыкает. — И ждет меня ночь мамской истерики о том, какой ты козел и сволочь, и что нужно с тебя живьем содрать кожу.

— Ну… — пожимаю я плечами. — Она сначала терпела твои крики в детстве и выходки в подростковом возрасте. Теперь — твоя очередь.

Поддаюсь к нему ближе и заговорщически шепчу:

— Только ты сегодня не говори маме, что собрался жениться на дочери Тани. Я слабо и неловко улыбаюсь. — А то тогда и с тебя живьем снимут шкуру. — ее надо постепенно подготовить к новости.

— Надо маме кавалера найти, — хмурится Аркадий, глядя в темноту. — Слишком много у нее энергии.

— Отличная идея, — соглашаюсь я. — Ведь сейчас какой-то мужик сидит и грустит без бешеной Марго и ее криков. Жизнь ему кажется тусклой, неинтересной и пустой.

Караулю я Танюшку у открытого багажника. Припарковался я в нескольких метрах от её подъезда рядом с белым хэтчбеком.

Она вряд ли меня, всего такого красивого пропустит. Рассвет только-только разогнал ночную синеву и окрасил небо в грязновато-розовый цвет. Воздух холодный, свежий, пахнет мокрым асфальтом и дымком.

Я рассудил так: Таня по субботним утрам сама выгуливает Бусю. Вряд ли она станет будить любимых деток и портить им самый сладкий утренний сон.

Казанова у ног моих печально поскуливает, переминаясь с лапы на лапу. Ему не терпится вновь увидеться со своей любимой Бусей. Опускаю на него взгляд и строго говорю:

— Ты мужик или как? Возьми себя в лапы. Женщины любят серьёзных и спокойных мужчин.

Казанова будто меня понимает.

Он печально облизывается, коротко вздыхает и замолкает, уставившись горящим взглядом на запертую подъездную дверь.

Из открытого багажника веет густым, тёплым, сладковатым запахом свежего мяса.

Да, приехал я к Танюшке не с пустыми руками.

Вчера меня и моего сына вкусно и сытно накормили, а сегодня утром я должен отдать долг.

Ну, по крайней мере, это — официальное оправдание того, почему я с утра пораньше приехал обратно к Татьяне. Пришлось, конечно, пошустрить, чтобы найти мясника, который был бы готов мне продать свежее мясо в четыре утра, но связей у меня много и мясо я нашел.

Во дворе ни души. Только припаркованные машины меня окружают, да изредка пролетает ранняя птица.