Он должен под моими ласками расслабиться, убрать из его тела толику этого адского напряжения.

И только тогда я смогу рассчитывать на то, что в моих руках вновь будет власть.

— Твоя сладкая девочка рядом, — выдыхаю я ему прямо в ухо и касаюсь языком его мочки.

Затем, как ласковая кошка, трусь щекой о его висок. Короткие, жесткие седые волоски царапают, колят нежную кожу.

Он пахнет гневом. Гнев тоже имеет запах — едкий, немного отдает порохом.

Я сижу у Германа Ивановича на коленях, его большая, властная, горячая рука лежит на моем бедре, но я чувствую в его ладони, в каждом пальце, такое стальное напряжение, что в любой момент он может взять и сломать мне шею.

Просто так, рефлекторно, чтобы унять бурю внутри себя. Я впервые чувствую его таким.

Его пальцы аж подрагивают от сдерживаемой ярости.

— Вот же стерва, — медленно, с низким рыком, выдыхает он.

И о ком он сейчас говорит? О невзрачной Татьяне или о своей бывшей жене, которая только что устроила истерику?

Я, конечно же, знаю ответ. Его выбесила именно Татьяна.

Эта серая, замухрыжная мышь из отдела аналитики. Кто бы мог подумать, что в этой невзрачной каланче с потухшим взглядом и дряблой кожей на шее может что-то привлечь мужчину?

И не просто привлечь, а вывести его на уровень дикого, разъяренного зверя, который готов бросаться на стены. Что же она ему такого сказала? Что спровоцировало моего Германа на такой чистый, черный гнев, который был рожден из возбуждения?

— Герман, — вновь шепчу я, касаюсь его щеки и медленно, настойчиво разворачиваю его мрачное, суровое лицо к себе.

Улыбаюсь ему своей самой обезоруживающей, сладкой улыбкой. Касаюсь кончиком носа его носа.

Он не отталкивает меня. Не рычит. Не требует, чтобы я ушла. Кажется, моего Германа начало понемногу отпускать.

Суровые складки у рта разглаживаются, взгляд из буравящего пространство становится более осознанным, он видит меня.

И я могу перейти к следующему шагу. Моя рука соскальзывает с его плеча на мощную грудь. Под тонкой тканью дорогой рубашки я чувствую, как напрягаются его мышцы.

Горячие, как раскаленный камень. У меня внизу живота сладко ноет.

Нет, я никому не отдам моего Германа. Ну и что, что он годится мне в отцы? Ну и что, что он старше меня в два раза? Он — мой. И никто его у меня не заберет. Ни бывшая жена, ни эта… Татьяна. Никто.

Мой и никто мне не нужен.

— Я хочу сделать тебе приятно, — с томным выдохом шепчу я в его губы, которые все еще поджаты. — Можно? Ты разрешишь?

Нельзя быть сейчас наглой и настырной. Надо быть хорошей покорной девочкой.

Он прищуривается, медлит несколько секунд, изучая мое лицо. И кивает. Один короткий, кивок. Разрешение.

Я закусываю губу от торжества и ловко, бесшумно соскальзываю с его колен на паркет. Надо выпустить из него это дурное, агрессивное напряжение, и тогда он вновь станет вальяжным, расслабленным мужиком, который любит свою сладкую девочку и балует ее дорогими подарками.

Я устраиваюсь поудобнее между его ног, чувствую исходящий от него жар. Мои пальцы дрожат от предвкушения, тянутся к холодной, тяжелой пряжке его ремня. Еще секунда, и…

И тут с оглушительным грохотом распахивается тяжелая дубовая дверь кабинета, и на пороге возникает тучная, запыхавшаяся и испуганная Галина Аркадьевна из бухгалтерии.

Она тяжело дышит, как загнанная лошадь, ее лицо багровое, а глаза выпучены от ужаса.

Я растерянно выглядываю из-за стола, до сих пор крепко сжимая в руке пряжку ремня. Герман тоже медленно и медленно, крепко сжав челюсти, поворачивает лицо в сторону бухгалтерши.

Та, сделав последний зычный вдох, рявкает на весь кабинет:

— Герман Иванович! Сейчас нашу Таню ваша бывшая жена будет убивать! Она там буянит! Герман Иванович, надо Таню спасать!

Потом ее паникующий, бегающий взгляд перепрыгивает на меня, сидящую на полу. Она вновь вдыхает, как толстая корова после марафона, и хрипит, указывая на меня пухлым пальцем:

— А ты тут что, потеряла?!

— Колпачок от ручки! — взвизгиваю я в отчаянии. — Что же еще?!

— Кать, ты тоже забыла дверь закрыть? — тихо на грани шепота спрашивает Герман и переводит на меня темный взгляд.

— Ты колпачок от ручки и без Германа Ивановича найдешь! — твердо заявляет дура Галина Аркадьевна. — А у нас там какой-то дурдом с буйной теткой в климаксе! Ой, — Галина Аркадьевна теряет запал паники, осознав, что только что оскорбила бывшую жену босса. Прижимает руку к груди, глядя на моего Германа, — я же не со зла…

Герман властным движением руки убирает мою ладонь с пряжки ремня и встает. Поправляет ворот рубашки и заявляет:

— И ведь рабочий день только начался, а Таня уже такого шороху навела, что можно санитаров вызывать

Выходит из-за стола и шагает к Галине Аркадьевне, которая шепчет:

— Только вот непонятно, чем Татьяна провинилась перед вашей бывшей женой, Герман Иванович… Чего они не поделили….

— Германа Ивановича и не поделили, — Герман шагает мимо обескураженной Галины Аркадьевны, которая прижимает руки к своей пышной груди. — А Марго слишком эмоционирует рядом с Татьяной. Странно…

Стоит передо мной разъярённая Марго в алом шелковом платье и думает, что напугала ежа голой попой.

А я, представьте себе, совершенно не боюсь. Сердце стучит ровно, руки не трясутся.

Наверное, потому, что в моей жизни было полно кричащих, истерящих и громких дур, которые портили мне нервы куда основательнее.

Чего стоит одна моя соседка снизу, которая годами третировала меня у крыльца! Она по утрам караулила, чтобы встретить меня истошными криками о том, что кто-то ночью у нас бегает, прыгает и катает железные шары.

Она кидалась в драку, обливала меня холодной водой и свято верила, что я — источник всех бед в её жизни, вплоть до глобального потепления. И однажды она честно пообещала измазать мою дверь говном.

Вот дверь в говне — это по-настоящему страшно. А бывшая жена босса в красном платье с криками — это забавно.

Сколько раз в своей жизни я слышала угрозы, что меня «прибьют»?

Мне не раз об этом орал мой пьяный отец, потом меня доставали в старшей школе, обещая «убить после уроков».

Ничего нового, Марго, ничего нового.

Я медленно поднимаюсь с кресла, чтобы смотреть на нее не снизу вверх, а на одном уровне. Старое офисное кресло поскрипывает.

— Я напишу на тебя служебную записку, Марго, — тихо, но четко проговариваю я. — Я не собираюсь возмещать разбитый тобой монитор. Вот так и знай.

Пока она клокочет, лицо ее заливается некрасивым багровым румянцем, я задаюсь мысленным вопросом: а сколько, собственно, может стоить пятидесятилетний мужчина в хорошей физической форме, без вредных привычек и с наглой, очаровательной улыбкой?

Представляю Германа в большом красном бантике на шее, стоящим на сцене аукциона.

А в зале — изголодавшиеся по настоящему мужику женщины от сорока до шестидесяти.

Наша Галина Аркадьевна точно бы за Герман вывалила бы всю свою заначку и влезла бы в новые кредиты, лишь бы урвать себе такого сурового «пирожочка» в домашнее хозяйство.

Да, среди женихов его возраста Герман выигрывает с большим отрывом.

Наверное, я бы отстала от Германа Ивановича… ну, скажем, за пятнадцать зарплат. Такая сумма позволила бы мне уволиться с этой работы, зализать душевные раны и полгода понаслаждаться ничегонеделанием.

И вот я уже представляю, как получаю от Марго хрустящие денюжки, делаю глубокий вдох, готовясь озвучить разъярённой горилле в красном свою цену, но на выдохе громко и претенциозно заявляю:

— Любовь не продается, Марго.

Воздух в кабинете застывает. От моих пафосных слов самой становится неловко, но назад их не забрать.

Какого черта, Таня?!

В этот самый момент с оглушительным грохотом распахивается дверь, и на пороге, словно сама судьба, появляется Герман. Я думаю, что мои громкие слова слышал весь этаж офиса. Не только Герман.