А, конечно. Утро. У меня просто горячий темперамент.

Катя не успела… выполнить свои утренние обязанности. Вот тело и взбунтовалось. А эта… эта простушка просто ловко сыграла на физиологии. Под маской простоты скрывается хитрая стерва.

Она все просчитала. Пришла именно сейчас, когда на меня обычно набегает утреннее желание пошалить.

Татьяна не так проста.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в ее лице, в этих чистых и честных глазах следы подлого, хитрого ума.

— Татьяна, — начинаю я, но голос звучит хрипло. Я забыл, о чем мы говорили. Забыл ее ответ. — Если честно, я уже не помню, что ты мне ответила.

Я тяжело соображаю, когда в штанах становится тесно.

Она разочарованно вздыхает. Так может вздохнуть мать, глядя на непонятливого ребенка. Ее взгляд становится уставшим.

— Я говорила, что мужчинам стоит учиться извиняться, — говорит она, и в уголках ее губ играет горькая усмешка. — Это для женщины куда важнее, чем все эти ваши горизонтальные игрища.

И она проходит мимо меня. Просто так. Развернулась — и пошла. Как будто ничего и не было. Как будто не было поцелуя, от которого до сих пор горят губы. Как будто она не только что призналась мне в любви.

И снова это… это неприемлемое желание. Схватить ее. Прижать. Завалить на этот широкий дубовый стол, сгрести со стола все эти бумаги, компьютер, телефоны и… Нет. Я не люблю обычных. Я не хочу обычных.

Но тело действует без моего разрешения. Рука сама резко взлетает, мои пальцы смыкаются вокруг ее запястья. Кожа удивительно нежная и тонкая, я чувствую под пальцами хрупкость косточек. Я рывком разворачиваю ее к себе.

Она взвизгивает — коротко, испуганно, по-девичьи.

— Больно! — она пытается вырваться, ее пальцы бьются о мою руку, как крылья пойманной птицы. — Обалдели, Герман Иванович?!

— Потерпишь, — мой голос звучит мрачно и властно.

Я сам удивлен его тембром.

— Пустите мне пора, — зло возражает она.

— Куда это тебе пора?

Она хмурится, перестает вырываться. Ее глаза снова становятся холодными.

— Пора работать. Пора работать и разлюбливать вас.

И в этот момент я понимаю, что проигрываю. Проигрываю битву с этой «обычной» женщиной. И от этого возбуждение накрывает с новой, еще более мощной волной.

— Не буди зверя, Танюша…

хруст этих тонких, хрупких косточек, которые он так легко может переломить.

Но странное дело — сквозь боль пробивается пьянящая, опасная волна торжества. Довела я самодовольного мужика!

Я довела его.

Довела этого всегда невозмутимого, циничного льва до края. До той самой грани, за которой исчезают все его маски, все насмешки, и остается лишь голая, дикая мужская реакция. И мне… черт возьми, мне это нравится.

— Не буди во мне зверя, — его голос низкий, хриплый, он выдыхает горячий воздух через нос, как разъяренный бык.

Кроме его древесного парфюма я чую теперь и едкие нотки адреналина, нашего с ним общего.

Я вскидываю бровь, делая вид, что размышляю. Внутри же все ликует.

Разве можно напугать женщину тем, что в красивом, властном, богатом мужчине пробудится зверь?

Женщину, которая забыла, каковы на вкус поцелуи и как пахнет кожа любовника в пылу страсти?

О, нет. Сорокапятилетнюю одинокую волчицу, годами жившую в без ласки и страсти, таким не напугаешь.

Я совсем не против того, чтобы Герман Иванович, генеральный директор и ходячая гора тестостерона, потерял от меня голову и опрокинул меня прямо здесь, на этот лакированный паркет, в неконтролируемой ярости желания.

Но пока он похож не на разъяренного льва, а на огромного, растерянного медведя, которого за самый чувствительный нос укусила наглая, мелкая, но невероятно дерзкая полевка. Это зрелище бесценно.

И вдруг… его хватка ослабевает. Он медленно, почти нехотя, разжимает пальцы. Кровь с облегчением приливает к онемевшей коже, оставляя на ней красные, болезненные следы.

Он отступает на шаг, и в каждом его движении — напряжение, сдерживаемая грубая сила…. Герман вот-вот сорвется с цепи.

— Идите, Татьяна, — он произносит это тихо и хрипло.

Он разворачивается на носках своих безупречно дорогих туфель и широким, напряженным шагом движется к своему огромному столу у окна. Его спина, широкая и мощная в идеально сидящем пиджаке, выдает его.

Он раздражен, взвинчен. Он приглаживает рукой свои безупречно уложенные седые волосы и снова шумно выдыхает, глядя в окно на панораму города.

Мне не терпится подразнить его еще. Я чувствую себя обезьянкой, которая только что успела дернуть за усы спящего тигра и теперь с любопытством наблюдает за его реакцией.

— Я вас так смутила обычным поцелуем? — вопрошаю я, и в моем голосе звенит искреннее веселье.

Мне чертовски нравится это. Нравится дразнить того, кто так невероятно убежден в своей неотразимости и недосягаемости. Я, Татьяна, серая мышка из отдела аналитики, смогла поставить его в тупик.

Он останавливается у стола, упирается руками в столешницу, его костяшки белеют от нажима. Затем он медленно, словно рискуя что-то сломать, поворачивает ко мне голову.

— А ты, Танюша, вероятно, ждала продолжения банкета? — в его голосе снова появляются знакомые едкие нотки, но они звучат принужденно, через силу.

— Ну, вы явно меня своими угрозами не напугали, — смеюсь я открыто и чисто, наслаждаясь моментом.

Возбужденные и неудовлетворенные мужчины — невероятно милые и смешные существа. Сейчас Герман злится, но в этой злости нет его привычной холодной власти, есть лишь досада и… да, определенно, то самое неконтролируемое влечение.

— Татьяна, вы явно переступаете сейчас черту, — мрачно отвечает он.

— И какую же? — сбрасываю я с лица маску заинтересованности.

— Ту черту, за которой женщина теряет всякий стыд, — четко проговаривает он, и в его тоне слышны нотки начальника, отчитывающего непослушную подчиненную.

Но я уже не подчиненная. В этой игре мы равны.

— А вы, видимо, привыкли только к играм молодых и глупых девчонок, — пожимаю я плечами, делая вид, что разглядываю свои покрасневшие запястья. — Девчонок, которые играют для вас в смущение, игриво от вас отбиваются, убегают, а вы догоняете. Верно?

— Хм, — он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. — Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

— Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. — Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины — это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю — вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

— Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, — его голос глух и не допускает возражений. — Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас — значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.