Но я опережаю её. Хватаю телефон. Отхожу от кровати на несколько шагов от кровати, чувствуя на себе её горящий, изумлённый взгляд.

— Ты же обещал, что сегодня будешь только моим! — в её голосе слышится уже не каприз, а настоящая злость.

Я оглядываюсь на неё, на эту роскошную женщину в моей роскошной спальне, и говорю:

— Я должен ответить.

И молюсь всем богам, которых никогда не признавал, чтобы этот звонок спас меня. Спас от французских улиток, от этой «целой ночи впереди» и от осознания того, что я, Герман Иванович, самый большой дурак во всей Вселенной.

— Приезжайте, Герман Иванович, — шипит в трубку голос Татьяны, злой и сердитый, будто она готова задушить меня здесь и сейчас. — И заберите своего коварного сына, который сидит у меня на кухне. Жрёт бессовестно жареную картошечку и вынашивает подлые планы по отношению к моей доченьке!

Вот как. Очень интересно. И сразу забываю о том, что мне было муторно буквально несколько секунд назад.

Решил, что это отличная причина.

Отличный повод оставить Марго наедине с её французскими улитками и поехать за сыном.

Я совершенно не представляю, что он забыл в доме у Татьяны и какие такие «коварные планы» вынашивает насчёт её дочери, но поехать я должен.

Поэтому так и говорю Марго:

— Прости, но я должен поехать.

— Что?! Герман! Ты опять?! Какого черта?! — милая ласковая кошечка превращается в разъяренную бестию.

Игнорирую её громкие возмущение и оскорбления.

Быстро одеваюсь — натягиваю брюки, застегиваю рубашку, накидываю пиджак на плечи.

Торопливые шаги по мраморному полу холла, глухой щелчок двери за спиной, и я уже спускаюсь в гараж.

Сажусь в машину. Давлю на газ и через пару минут выруливаю из ворот на дорогу.

Не задаю вопросов. Ни о чем не думаю. Просто еду. Еду забирать сына. Еду к Татьяне.

Через сорок минут я паркуюсь под желтым светом фонаря перед третьим подъездом.

Поправляю воротник рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы.

Выхожу из машины, мягко захлопнув дверцу.

Глубокий вдох — в лёгкие врывается прохлада и эта простая смесь запахов: асфальт, влажная трава, нотки чего-то сладковатого и гнилого.

Двумя руками приглаживаю волосы, чувствуя под пальцами упругие седые пряди.

И только делаю шаг в сторону крыльца, как из тени ко мне выходит высокий молодой парень.

Копия Виктора.

Тот же рост, те же угловатые черты. Но… нет. Присматриваюсь. В его ауре нет слабости и трусости, что фонила от его отца.

Нет, в этом молодом мужчине чувствуется упрямство и внутренняя сила.

Он настороженно замирает, и я понимаю — глаза у него от Татьяны. Серьёзные, внимательные, сейчас полные скрытой угрозы.

Одет он просто: джинсы, серая толстовка.

Стоит, вобрав голову в плечи, руки спрятаны в карманах. Я почти физически чувствую, как там, в глубине карманов, сжимаются его кулаки.

— Добрый вечер, — здороваюсь я первым, показывая всем видом, что моё появление здесь более чем законно и смутить меня невозможно.

— Так ты тот самый мажор, — глухо, сквозь стиснутые зубы, бросает он.

Устало и недовольно вздыхаю.

— Я уже говорил твоему младшему брату: я по возрасту не могу быть мажором.

Он парирует теми же словами, что и Сашка, его голос — низкий, зрелый баритон:

— Мажор не про возраст. А про состояние души.

— Да вы издеваетесь, — одобрительно хмыкаю я.

Делает зловещую паузу, изучая меня с ног до головы.

— Ну, ты бы лучше представился, дядя.

Похрустяваю шеей, слышу неприятный щелчок. Делаю несколько шагов к нему, сокращая дистанцию. Протягиваю открытую ладонь для рукопожатия.

— Герман Иванович.

— Макар, — отрывисто представляется он.

Руку, конечно же, мою не принимает, оставляет висеть в воздухе.

Но я человек упрямый. Если уж протянул руку, её должны пожать. Прищуриваюсь.

— В мужском мире, мой мальчик, принято всё же руку пожимать.

— Не заслужил, — неожиданно, но твёрдо заявляет Макар.

Разворачивается на пятках, чтобы уйти к подъезду. Вот же наглый щенок. Сразу видно: безотцовщина.

И тут из кустов доносится сердитое, сопящее бухтение. С шорохом ветвей и недовольным рыком на свет вываливается знакомая чёрная тушка. Тот самый пёс, вчерашний кавалер Буси.

Цокая когтями по асфальту, он подходит к нам, останавливается ровно посередине. Рычит сначала на меня, потом — на удивлённого Макара. А затем, с видом верховного судьи, плюхается на свой собачий зад и начинает медленно махать хвостом.

Печально чихает, принюхивается к воздуху, долго смотрит в сторону подъезда и наконец оборачивается ко мне. Сердито облизывает свой мокрый нос.

— Это твой? — спрашивает Макар, с сомнением глядя на пса.

Качаю головой, вглядываюсь в печальные, умные собачьи глаза.

— Это жених вашей Буси.

— Какой, блин, жених? — недоумевает Макар. — Буся уже древняя старуха.

— Но-но-но, — одёргиваю я его. — Любви все возрасты покорны. А у них настоящая любовь.

Чёрный пёс, уловив оскорбление в сторону своей дамы сердца, скалит на Макара вполне ещё внушительные зубы и издаёт низкое предупредительное ворчание.

Макар фыркает, смотрит на пса с новым интересом и, наконец, поднимается к подъезду. Я следую за ним. Когда мы останавливаемся у двери, слышим из темноты печальное поскуливание, которое медленно перерастает в невероятно тоскливый и заунывный вой.

Макар набирает код на домофоне. Идёт гудок. Затем он обрывается, и в тишину врезается злой голос Татьяны:

— Кто?!

— Вместе с твоим старым мажором, — цыкает. — И я скажу сразу. Не по душе он мне.

Оглядываюсь на чёрного пса. Тот замолкает, смотрит на меня преданно и виляет хвостом, явно умоляя взять его с собой.

Во всей его позе — одна лишь просьба: «Хочу к Бусе!».

Ну как можно отказать такому страдальцу? Влюбился парень. Раз уж я тут, то пусть он свою любимку увидит. Во мне сильна мужская солидарность.

Раздаётся резкий писк, дверь с глухим стуком открывается. Макар исчезает в темноте подъезда. Я киваю псу, разрешая следовать за мной.

— Пошли, Казанова. Буся, наверное, тоже соскучилась. Хозяйка-то у нее злая, не разрешает вам быть вместе.

Пёс, словно поняв всё до последнего слова, радостно взмахивает хвостом и, цокая когтями, заскакивает в подъезд передо мной. Поднимаемся по лестнице.

Останавливаемся перед нужной дверью. Она уже приоткрыта. Из щели тянет теплом, запахом жареной картошки и… духом Татьяны.

‍Я чувствую ее присутствие кожей, мышцами, костями. она там, притаилась за дверью.

— Мам, — Макар решительно распахивает дверь. — Сразу говорю. Я веду себя пока очень прилично, но… не обещаю, — оборачивается на меня, — что я смогу дальше сдержаться.

Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.

Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.

Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.

А что я могу сказать?

Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.

Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.

Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.

В его холеных, сильных руках — тарелка с цветочками. А в тарелке — жареная картошка с грибами.

Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.

В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.