Я медленно останавливаюсь, спиной к ним, чувствуя, как по шее разливается предательский жар.

В воздухе витает сладковатый запах чая с лимоном и горьковатый — кофе.

— Садись к нам, — говорит в приказном тоне Галина Аркадьевна.

Я с напряженной улыбкой оглядываюсь. За маленьким столиком в углу сидит вся женская сборная: Валентина, Ирочка и сама Галина Аркадьевна, занявшая собой половину пространства.

— Галь, так у вас места нету, все занято, — тихо отвечаю я, делая вид, что собираюсь идти дальше.

— Ирка, — Галина Аркадьевна пихает локтем в бок притихшую Ирочку из нашего отдела, — ну-ка, метнись за стулом!

— Сейчас! — с готовностью отвечает та и подскакивает, будто ее ждали этого всю жизнь.

Ее светлые волосы подпрыгивают от резкого движения.

Через несколько секунд она уже подтаскивает к столу стул из соседнего ряда и широко, почти восторженно, улыбается мне:

— Садитесь, Татьяна! — и указывает руками на сиденье, будто это трон.

— Садись, садись, — кивает Валентина и прищуривается, поправляя очки на носу.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь под натиском этого женского любопытства, и медленно опускаюсь на стул между Галиной Аркадьевной и Валентиной. Между ними я чувствую себя как между молотом и наковальней. Делаю глоток горького, почти обжигающего кофе. Он кажется сегодня особенно отвратительным.

Кафе под ироничным названием «Столовая» расположилась на первом этаже бизнес-центра, прямо у выхода.

За огромными стеклянными стенами можно наблюдать, как входят и выходят люди из главных дверей. Сейчас за стеклом мелькают силуэты в деловых костюмах, и мне кажется, что вот-вот среди них появится знакомый властный профиль с седой бородой.

— Ты все-таки не соврала… — тихо, словно сообщая государственную тайну, начинает Галина Аркадьевна. Ее круглое лицо с ядреными черными волосами, собранными в тугой пучок, наклоняется ко мне, — не соврала, что у вас с нашим Герочкой шуры-муры?

Я молча вновь делаю глоток кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Да там такие шуры-муры, похоже, что аж бывшая прибежала на разборки, — хмыкает Валентина с другой стороны.

— А я, — подает голос Ирочка, садясь напротив и подпирая свое хорошенькое, юное личико кулачками, — я думала, что Герман Иванович с Катькой мутит.

— С Катькой он и мутит, — мрачно отвечаю я и с громким, раздражающе громким стуком оставляю чашку на блюдце. Поджимаю губы и смотрю в сторону, мимо любопытных глаз коллег, на проезжающую за окном машину.

— Тогда я ничего не понимаю, — горестно вздыхает Ира, и плечи ее разочарованно поникают.

— Да я тоже ничего не понимаю! — Галина Аркадьевна качает головой, и вот ее мясистый локоть уже тычется мне в бок. — Танька, колись! Бывшая жена, девочки, ее чуть не прибила, а она сидит и ничего нам не рассказываешь. Мы тебе не подруги, что ли?

— Да нечего мне, девочки, рассказывать, — повышаю я голос, чувствуя, как в горле снова встает ком. — Кроме того, что, похоже, наш Герочка все-таки к мымре… то есть, к своей бывшей жене вернется.

Девочки рты открывают. Руки все, как одна, прижимают к груди в немом возмущении. Переглядываются и вновь смотрят на меня.

— А как же ты? — удивленно вопрошает Валентина. — Тебя что, кинул?

— У нас был всего один поцелуй за пять зарплат, — печально говорю я и для пущего эффекта закрываю на несколько секунд глаза, чтобы быть еще более драматичной в глазах моих «подруг», которые опять синхронно охают.

— Ну, пять зарплат тоже на дороге не валяются, — тихо, почти философски, выдает молодая Ирочка.

Моя роль сыграна, и я сыграла ее идеально, раз сегодня Герман и Марго наконец-таки помирились, наконец-таки сделали шаг друг к другу.

Я должна быть рада за то, что настоящая любовь победила. Но… Но мне хочется задушить их голыми руками. И Германа, и Марго. Сволочи высокомерные. Падлы с раздутым самомнением.

— Я бы Германа Ивановича, — безапелляционно заявляет Галина Аркадьевна, — поцеловала бы и за бесплатно, — она делает паузу, чтобы девочки притихли и прислушались к ее словам, — но за Таню — больше никаких ему поцелуев! Ни за бесплатно, ни за пять зарплат.

— А за десять? — Молодая Ирочка наклоняет немного голову набок.

— И за десять никаких поцелуев! — Валентина бьет кулаком по столу. — Мы не продажные женщины! Мы за любовь!

Галина Аркадьевна поворачивается ко мне, приобнимает меня за плечи и приближает свое круглое лицо ко мне. От нее пахнет тем же персиковым чаем и чем-то уютным и материнским.

— Таня, Мужики — козлы. И наш Герман Иванович — тоже козёл.

Я издаю короткий смешок, который вдруг, предательски, превращается в громкое всхлипывание. Я вся вздрагиваю и ныряю в теплые, уютные объятия Галины Аркадьевны.

И вновь всхлипываю. Из меня вырываются слезы обиды и ревности. Галина Аркадьевна прижимает меня к своей мягкой, как подушка, груди и, как мама, заботливо похлопывает по спине, шепча:

— Ну, ну, тише, тише, тише, Танюшечка…

— Ой, девочки, — вновь всхлипываю я, отстраняюсь от Галины Аркадьевны, пальцами аккуратно смахиваю слезы, смотрю наверх, чтобы остановить новые ручейки, и делаю медленный вдох, чтобы потом выдохнуть тихое признание: — Но целуется Герман Иванович… — Делаю паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и заканчиваю: — Целуется он классно.

Вот на несколько секунд воцаряется молчание, и я пугаюсь, что сейчас девочки порвут меня на части из-за ревности, но они начинают все дружно, кокетливо смеяться и заливаться краской смущения. Игриво переглядываются.

— Ну хоть кто-то из нас, девочки, этого бородатого козла взял и поцеловал! — Валентина приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — А то ходит весь такой важный!

— Нос до потолка задирает, — говорит Ира, — даже часто забывает с простыми смертными здороваться. А наша Таня взяла его и поцеловала! Молодец Танька!

Вновь смеются, вновь краснеют и вновь хвалят меня, какая я смелая и решительная женщина. Я вновь смахиваю слезы, но это уже слезы веселья, счастья от этой внезапной женской поддержки.

Но все вдруг резко замолкают. Я вновь напрягаюсь и медленно оглядываюсь.

В нескольких шагах от нашего стола замерла бледная и злая Катя. Она сжимает свои холеные кулачки, и по ее лицу ясно читается злоба и ненависть. Она медленно выдыхает, и ее голос, тихий и острый:

— Где он?

— Ты колпачок от ручки-то нашла? — ехидно спрашивает Галина Аркадьевна.

— Что за колпачок от ручки? — едва слышно спрашивает Валентина.

— Да ползала она под столом Германа Ивановича и искала какой-то колпачок от ручки, — фыркает Галина Ивановна.

Катя заливается густой краской, поджимает губы, а я, найдя в себе силы, мило и очаровательно улыбаюсь ей и говорю:

— Герман Иванович, похоже, вернулся к жене.

Катя медленно распахивает глаза так широко, что мне кажется, ее глазные яблоки сейчас выскочат на кафельный пол кафе и начнут прыгать, как шарики от пинг-понга. Секунда, две, три проходит, прежде чем она как рявкнет, разрывая звенящую тишину столовой:

— Таня, ты обалдела?! Как ты это допустила?! Как ты отпустила Германа с этой стервой?!

— Он же старый! — возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

— Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже — старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

— Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

— Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. — Она смотрит на заплаканную Катю.