А я жду. Жду, когда подъездная дверь медленно откроется и… появится Танюшка.

Сам я, похоже, тоже готов в нетерпении поскулить, но вместо этого делаю глубокий вдох и вновь смотрю на Казанову, почёсывая его за ухом.

— Терпение, мой друг. Терпение.

Выглядит Казанова сегодня тоже прилично. Я всю ночь его мыл, вычёсывал, постриг ему когти и подравнял лохматые кончики на ушах.

Так что Буся тоже должна оценить мои старания. Я привёл к ней теперь не бездомного жалкого кобеля, а приличного пса, у которого теперь даже ошейник имеется.

И вот, наконец, подъездная дверь тихо поскрипывает и отворяется. Сначала я вижу сонную и подслеповатую морду Буси, которая, прихрамывая, вываливается на улицу. Она резко останавливается, поднимает морду и начинает судорожно принюхиваться, её чёрный нос мило дергается.

Казанова рядом со мной весь напрягается, из его груди вырывается сдавленный стон.

Он перебирает лапами, но помнит мои наставления о серьёзности и не кидается к своей неуклюжей, любимой старушечке.

Затем появляется и сама Татьяна с поводком в руке.

У меня сердце буквально подпрыгивает, потом несколько раз кувыркается в груди, замирает и срывается в бешеную скачку.

И тут я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

Мой сын был прав. Я влюбился. В пятьдесят лет я влюбился, как мальчишка.

Сонная Татьяна ещё не замечает меня. Она, прикрыв глаза, сладенько зевает. Передёргивает плечами от утренней прохлады и снова зевает с громким стоном. Она-то думает, что одна. Что ее никто не слышит. Никто не видит.

Я слышу и вижу.

Боже мой. Какая она сейчас божественно, до невозможности очаровательна. Такая сонная, такая тёплая, такая уютная в этих стареньких серых спортивных штанах и простой белой футболке, поверх которой накинут желтый кардиган крупной вязки.

Так и хочется кинуться к ней, схватить, прижать и крепко-крепко обнимать, не отпуская.

И хочется уткнуться лицом в её шею и глубоко вдохнуть запах… её тела. И, кажется, я уже чую этот аромат ее кожи. Он сладковатый, отдаёт немного цветочным мылом, свежим бельём и… немного мускусом.

И за это объятие, и за этот вдох у шеи Татьяны я готов отдать весь мир.

Да, чёрт возьми. Я явно, безнадёжно, по уши влюблён.

Буся фыркает, указывая носом в нашу сторону, и Татьяна, накогец, замечает меня. Она останавливается, застывает, как каменная статуя, крепко сжимает поводок в руке, а после с угрозой этот самый поводок складывает вдвое.

И начинает медленно помахивать им в воздухе, не спуская с меня обиженных глаз.

Моя сонная, сладкая оладушка неожиданно обратилась в разъярённую фурию.

Буся тоже не спешит на встречу к Казанове, который, забыв всю свою выдержку, нервно и предательски машет хвостом.

— Какого чёрта, Герман, ты здесь забыл? — медленно, отчеканивая каждое слово, проговаривает Татьяна и делает несколько шагов в мою сторону.

Я понимаю, что меня сейчас точно отхлестают этим тонким кожаным поводком. А я, признаться, не совсем готов к боли и крикам. Я хочу обнимашек, поцелуев и нежностей.

Я не мазохист. Меня удары поводком не прельщают.

Поэтому я торопливо ныряю в открытый багажник, подхватываю два огромных, тяжёлых пакета с мясом.

Через секунду я опускаю эти пакеты на асфальт прямо перед Татьяной.

Не отпуская ручки пакетов, я поднимаю на Таню взгляд. Я замечаю, как в ее глазах пробегает любопытство. Так. Движемся в верном направлении.

Затем я медленно распрямляюсь во весь рост и заявляю:

— Я с подношением.

Татьяна молча смотрит на меня с подозрением, но не кричит. Это хороший знак.

Значит, она тоже невероятно рада меня видеть. Буся тем временем уже суёт свой любопытный нос в один из пакетов, который громко шуршит.

— С подношением? — уточняет Татьяна.

Я медленно киваю, чувствуя, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по моему лицу.

— Кровавое подношение для богини котлет.

Надо признать, меня никогда прежде не называли богиней котлет. И уж точно никто и никогда не приезжал ко мне с утра с двумя огромными пакетами мяса.

Обычно мужики, когда хотят помириться или извиниться, несут глупые, увядающие за день веники цветов или коробки конфет.

А Герман… Герман взял и купил мясо. И, черт возьми, надо признать — это сработало.

Во мне просыпается что-то древнее, первобытное… какая-то пещерная самка, оценивающая добытчика.

Герман “добыл мамонта”. Для меня. Для моих детей. И мозг отключается. Инстинкты подтверждают: передо мной стоит добытчик.

Женщины и правда в первую очередь инстинктивно ценят в мужчинах именно это — способность быть добытчиком: тем, кто принесет в пещеру еду и согреет семью.

Буся с громким шуршанием выныривает из пакета. На ее седой, колючей мордочке ростались розоватые пятна сукровицы. Она с наслаждением облизывается, беззубый рот растягивается в блаженной улыбке, и она снова ныряет в мешок.

Но не тут-то было. Казанова, до этого стоявший смиренно, как на параде, не выдерживает.

Он подскакивает к своей ненаглядной и тыкается влажным носом ей в бок, требуя внимания. Буся, оторванная от священнодействия, злобно и яростно огрызается, издавая хриплое, беззвучное «гав!».

И могущественный Казанова… тут же падает на спину, подставляя ей свое вымытое, пушистое пузо и яростно виляя хвостом по пыльному асфальту. Всем своим существом он кричит: «Я побежден! Ты победила, моя королева!»

— Только я на спину падать не буду, — хрипло говорит Герман

Я поднимаю на него взгляд. В его голосе я слышу лукавые смешинки, но когда наши взгляды встречаются, он понижает его, и он становится тише, интимнее, обжигающе близким.

— По крайней мере, здесь я точно на спину падать не буду и не стану открывать тебе свое пузико. Мне бы более интимное и закрытое место.

Только сейчас я замечаю следы бессонной ночи на его лице. Под глазами легли темные, усталые мешки, а на белках проступила сеточка красных сосудиков, но от этого он кажется не изможденным, а… настоящим.

Живым. Таким же уставшим и запутавшимся, как и я.

Удары моего сердца становятся чаще и громче, они отдаются глухим стуком в висках. Мне с трудом удается сдержать дикий порыв — кинуться ему на шею, уткнуться носом в его могучее, теплое плечо, вдохнуть смесь дорогого парфюма и его кожи.

Но я сильная. Я независимая и гордая женщина. А то, что мне всю ночь снились его наглые, властные поцелуи, — это ничего не значит. Ничего! Я не покажу ему свою взволнованность и растерянность.

— Тань, ты мне, может, хоть слово скажешь? — говорит Герман, а Буся с Казановой тем временем начинают неуклюже и радостно скакать вокруг нас.

И я понимаю, что кроме дикого желания прикоснуться к нему, я невероятно хочу… просто затащить его к себе в квартиру. Уложить в свою постель и заставить выспаться.

А потом, когда он проснется, сытно накормить его своими фирменными котлетками с пюрешечкой.

Но могу ли я разрешить себе такую простую радость жизни? Не будет ли потом еще больнее и горше? И могу ли я ему, Герману, сейчас поверить? Довериться?

— Тань, а Тань! — раздается за моей спиной сердитый, настороженный голос.

Я оборачиваюсь. У приоткрытой подъездной двери стоит моя соседка Людка. На ней ярко-красный махровый халат и такие же красные пушистые, нелепые тапочки. Ее жидкие белесые волосы собраны в тугой пучок на макушке, и она не спускает подозрительного взгляда с Германа.

— Это что за мужик рядом с тобой? Пристает, че ли? — она делает паузу. — Я за ним все утро слежу! Как проснулась, выглянула в окно, а он все стоит и стоит у своей машины. Бандит, что ли, какой? Караулит тебя? Угрожает?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Людка, округлив глаза, делает неуверенный шаг ко мне и шепчет уже с испугом:

— Тань, ты что, в какую-то историю влипла? В долги, что ли, влезла? — Она повышает голос. — Взяла деньги не у тех людей? Но ты не бойся! Мы тебя всем домом отобьем! Сейчас клич кину…