И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

— Не смей, — шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. — Герман мой. Ты пожалеешь…Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.

И шепчу так тихо, так по-женски участливо, что сама себе удивляюсь:

— Иди помоги Герману Ивановичу… слить напряжение. Я его довела до той кондиции, когда без тебя уже никак.

Я вижу, как в ее глазах мелькает сначала недоумение, затем злорадство, а потом жадный, хищный интерес. Она отскакивает от меня, будто я ее укусила, и, не сказав больше ни слова, торопливыми шажками устремляется к двери кабинета.

Я же, не оборачиваясь, иду по коридору. К сердцу приливает сладкий, пьянящий нектар победы. Да, он выгнал меня. Но я заставила этого могучего зверя рычать в бессилии перед женской властью.

Простушка тоже может удивлять.

Пытаюсь выровнять, успокоить шаг, но внутри все пляшет дикий танец. Мысли путаются, перескакивая с его горящих глаз Германа на крики Марго, а потом и на Катю… Вот это я кашу заварила!

Дверь женского туалета распахивается, и оттудапоявляется Галина Аркадьевна.

Она вытирает руки грубой бумажной салфеткой, скомкивает ее в мятый шарик и, заметив меня, замирает. Ее глаза, подведенные яркой подводкой, расширяются.

— О! А я тебя как раз ищу! — ее зычный голос, привычный к крикам через весь открытый офис, почти оглушает меня.

Она стремительно подбегает, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее цепкая, твердая рука хватает меня за предплечье.

Ее хватка, сильная и властная, начисто приземляет меня с небес на грешную землю. Землю, где я — всего лишь скромный аналитик с дырявой кредиткой и съемной квартирой.

Галина Аркадьевна — женщина в теле, чуть ниже меня. Ее волосы, покрашенные в ядреный черный цвет с явным баклажановым отливом, собраны в высокий, тугой пучок на макушке, отчего ее круглое лицо кажется еще круглее. На ней надет несуразный цветастый балахон и уродливые туфли с тупым носом на коротком круглом каблуке.

— Зачем ты меня искала, Галя? — сдавленно спрашиваю я и стараюсь выглядеть непринужденно и спокойно.

В голове проносится нехорошая, предательская мысль. А вдруг Герман?

Вдруг этот циничный мерзавец такой мелочный, что, оскорбившись моим натиском, отменил мою премию? Приказал Галине вернуть все платежи обратно? Пять зарплат… Куртка для Сашки… Сапоги… Долг Людке… Все это уплывает, как дым, и по телу разливается тошнотворная слабость.

Я его точно прибью!

— Я тебе пишу, пишу, пишу, пишу! — тараторит Галина Аркадьевна, не отпуская мою руку и энергично тяня меня за собой по коридору в сторону бухгалтерии. Она оглядывается по сторонам, будто мы затеяли нечто запретное. — Ты че, сообщения не читаешь, что ли? Реквизиты! Прошу проверить, что-то с ними не так. Не принимает банк твою премию.

Я моргаю, пытаясь переварить эту информацию. Не премию отменили, а реквизиты?

— А в базе у нас несколько твоих реквизитов, — продолжает она, затягивая меня в кабинет бухгалтерии. Воздух здесь пахнет старой бумагой, пылью и сладким, дешевым чаем с ароматизатором «персик». — Одни устаревшие. Другие недавние, но их тоже банк не принимает. Надо их изменить, посмотреть, что не так.

— Да я откуда знаю, что с ними может быть не так? — оправдываюсь я, чувствуя, как нарастает раздражение. Мне не до банковских заморочек, мне надо пережить последствия собственного безумия. — Зарплата же нормально пришла на мою карточку без каких-либо проблем.

Но Галина Аркадьевна меня не слушает. Она буквально затаскивает меня вглубь кабинета, заваленного стопками папок. С потолка льется холодный свет люминесцентных ламп, отражаясь в мониторах.

— Привет, Тань, — раздается спокойный голос.

Это Карина, младшая бухгалтерша. Блондинка лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами. Она одета в простые брюки и белую блузку.

— Здравствуй, — киваю я ей.

Следом здоровается Елена, помощница Галины Аркадьевны. Яркая, крашеная рыжина, тоже в брюках и белой блузке, ее стол завален бумагами так, что за ними почти не видно ее самой.

Галина Аркадьевна тяжелым шагом направляется к своему столу у окна, откуда открывается вид на соседнюю серую стену. Она с шумом плюхается в свое кожаное кресло, которое жалобно и пронзительно скрипит под ее весом, и тянет руку к компьютерной мыши.

— Галь, мы разобрались, — выглядывая из-за монитора, говорит Карина. — Надо поменять БИК банка. Сегодня региональные изменения внесли.

— И что, это у всех надо будет менять? — возмущенно, будто это личное оскорбление, спрашивает Галина Аркадьевна.

Карина тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, как ей не хочется этим заниматься, и кивает. А потом ее взгляд падает на меня, и в ее глазах загорается неподдельное любопытство.

— А за какие такие услуги тебе выписали такую премию, Тань? — спрашивает она, и я чувствую, как на меня сразу же смотрят три пары глаз.

Галина Аркадьевна в этот момент тянется к своей заветной кружке. К той самой, с фотографией Германа Ивановича.

Я невольно кошусь на нее. Герман на этой фотографии деловито и самодовольно улыбается на фоне здания нашего офиса. Это снимок из журнала, который в прошлом году выпустил статью о нашей компании.

— Девочки… — слабо улыбаюсь я, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. — Ну, раз вы разобрались со всеми банковскими реквизитами, то я, пожалуй, пойду.

— Ну, понятно, — смеется Елена и тут же переходит на обиженный тон. — Никаких секретиков нам не расскажут, за что можно получить премию в пять зарплат.

— Просто я хорошо работала в этом месяце, — пожимаю плечами я, стараясь скрыть за этим небрежным движением накатывающее смущение.

Конечно же, девочки это замечают. Они, все трое, замирают за своими столами. Как сытые, но от того не менее любопытные хищницы, они прищуриваются на меня. Мне на секунду кажется, что сейчас они кинутся на меня, привяжут к стулу и начнут пытать раскаленными паяльниками и иголками, выпытывая правду.

— Врёт, — делает глоток из кружки с Германом Ивановичем Галина Аркадьевна и ставит ее с глухим стуком.

Карина с Леной синхронно кивают, не спуская с меня пристального взгляда.

— Мы тоже хорошо работаем, — Карина прищуривается еще сильнее и от напряжения даже подается немного вперед. — Но нам никто таких премий не выписывает.

Нервный, похожий на лай тюленя, смешок вырывается у меня из горла.

— Надо не только хорошо работать, — говорю я, и мозг отключается раньше, чем включается инстинкт самосохранения, — но и хорошо целовать Германа Ивановича.

Я резко замолкаю. Воздух в кабинете застывает. Я замираю, как каменная статуя, с широко распахнутыми глазами, в ужасе глядя на них.

Девочки за столами — точь-в-точь такие же статуи. У всех троих рты приоткрыты от изумления, а глаза стали просто огромными. Кружка с Германом Ивановичем замерла в сантиметре от губ Галины Аркадьевны.

‍

«Всё, — проносится в голове. — Теперь они точно бросятся на меня и разорвут на части. Это конец».

Но вместо этого раздается оглушительный гогот.

Они смеются. Так громко, что, кажется, трясутся стены и дребезжат мониторы. Галина Аркадьевна неуклюже отставляет чашку, из которой через край расплескивается чай прямо на какие-то важные, наверное, документы. Но Галине Аркадьевне сейчас все равно. Она хохочет, запрокинув голову.

Я обиженно поджимаю губы, на которых все еще чувствую жар Германа, и сердито прячу руки в карманы своего старенького пиджака.