Мы делаем несколько шагов.

Гостиная — это отдельная вселенная роскоши. Воздух здесь густой. Пахнет кожей, деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма, который, наверное, годами впитывался в стены.

Под ногами плюшевый ковер такой толщины, что мои каблуки тонут в нем беззвучно.

Здесь везде, еще больше хрусталя в бра на стенах, больше картин, больше лепнины на потолке и больше завитушек на мебели.

В центре — три изящных диванчика на гнутых резных ножках. Обитые парчой с сложным узором из виноградных лоз и птиц. Они стоят вокруг низкого журнального столика из темного красного дерева.

Мой взгляд скользит по обитателям этой имперской залы.

На диванчике напротив дверей сидит пожилая пара. Старичок — весь в морщинах и старческих пятнах, с редкими седыми волосиками, тщательно уложенными на макушке.

Но в его прищуренных глазах — стальное и цепкое внимание. И в этих глазах, в очертаниях скул я сразу же узнаю Германа. Это его отец. Рядом с ним — статная дама.

Седые волосы убраны в безупречный пучок, на ней строгое глухое платье бежевого цвета из тончайшей шерсти и нитка идеально подобранного жемчуга на шее.

Она наклоняется к старичку и что-то шепчет ему на ухо, мрачно и оценивающе зыркнув на меня. Жемчужные серьги в ее ушах переливаются холодным блеском.

На втором диванчике — вторая пара. И в них я безошибочно узнаю тень Марго. Такие же статные, вытянутые в струнку, чопорные и холодные.

Глаза — такие же ледяные, губы сложены в идентичную презрительную усмешку. Они синхронно осматривают меня с ног до головы, коротко переглядываются и почти синхронно поджимают тонкие губы. Родители Марго.

Атмосфера от них исходит такая, будто я только что в грязных ботинках прошлась по их стерильному ковру и плюнула им в лица.

На третьем диванчике, спиной к нам, сидит молодой мужчина. К нему пристроилась Марго и что-то яростно и быстро шепчет ему на ухо. Когда она отстраняется, парень оборачивается.

Господи. У него такая же четкая линия челюсти, темные густые брови, карие, почти черные глаза и тот же властный подбородок, что и у Германа. Это молодая, еще не обремененная сединой и бородой, копия моего босса. Его сын. Аркадий.

Это забавно я увидела, каким был Герман в молодости и каким он будет в старости.

— Здравствуй, пап, — говорит он отцу, и его голос, низкий и густой, как и у его папочки.

Затем он переводит изучающий взгляд на меня. В его глазах вспыхивает искра откровенной враждебности. Он хмурится и, не удостоив меня ни словом приветствия, отворачивается, приобнимает Марго и целует ее в висок.

— Забей, мам, — шепчет он, но я прекрасно слышу. — Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая любимая мамочка. Папа просто решил тебя позлить.

Ах ты, говнюк! Сразу отца раскусил, но ничего-ничего, “молодой Герочка”. Ты сам поверишь в мою игру.

Внутри у меня все закипает. Вот сейчас бы здесь мои дети! Мой младший Сашка расхреначил бы к чертям всю эту шикарную гостиную футбольным мячом вместе со старенькой Бусей, которая бы от вредности своей погрызла все резные ножки диванов, накакала бы на эти парчовые подушки и блеванула бы Марго на платье.

Старший сын Макар уже бы полез в драку с этим высокомерным Аркадием, защищая честь матери. Несколько бы зубов точно выбил.

А моя Юлька-студентка… о, она бы уже обвинила всех собравшихся в полной безвкусице, закатила бы лекцию о том, что позолота и резные ножки — это атавизм и жуткий китч. После прочитала бы им все свои конспекты по теории классового неравенства и назвала всех присутствующих наглыми и бессовестными буржуями.

Но я одна. Совсем одна против семейного вампирского высокомерия.

Я делаю глубокий вдох, медленный выдох. Натягиваю на лицо самую наивную, доброжелательную улыбк. Обвожу всех присутствующих наигранным, широко распахнутым взглядом влюбленной дурочки. Прижимаю руку к груди, чувствуя под пальцами холодное бриллиантовое колье.

— Какая приятная компания сегодня собралась! — выпаливаю я слишком звонко и восторженно. — Всем, здравствуйте!

В гробовой тишине мой голос звучит особенно нелепо. Мать Германа прищуривается еще сильнее, ее тонкие губы складываются в ниточку. Она смотрит на меня с тихой, змеиной угрозой.

— Какая очаровательная… простота к нам заявилась. Сынок, — она переводит ледяной взгляд на Германа, — у нас сегодня два исхода ужина, да? Драка твоих женщин, или я с инфарктом в больнице.

Столовая огромна. Высокие потолки тонут в замысловатой белоснежной лепнине, на стенах — дорогие шелковые обои цвета слоновой кости с едва заметным золотым тиснением.

Длинный дубовый стол накрыт белоснежной скатертью из плотного льна. И на этом всем великолепии — пиршество, от которого глаза разбегаются.

Прямо передо мной на большой серебряной тарелке возлежит на подушке из свежего салата с рукколой и каперсами огромный, алый, с раскрытым хвостом лобстер. Рядом, в хрустальных пиалах, мерцают зернистая икра, нежные паштеты, загадочные салаты в слоеных корзиночках. Воздух густой и насыщенный — пахнет сливочным маслом, дорогими травами, свежеиспеченным хлебом и, конечно, морем.

А вокруг разложен целый арсенал столовых приборов: вилки нескольких видов, ложки разных размеров, ножи…

А сколько передо мной бокалов… один пузатенький бокал, второй узкий на длинной ножке, третий что-то среднее между пузатым и узким… Это какой-то кошмар.

Спокойно не поешь и не выпьешь.

Я медленно опускаю взгляд на кучу столовых приборов и замираю, пытаясь сообразить, с чего начать.

Как едят лобстеров? Я бы ела его, как едят раков. Руками. Лобстер же просто большой морской рак.

— Вижу, ты растеряна, — раздается тихий, ехидный голос напротив.

Поднимаю глаза. Марго, бывшая жена Германа, смотрит на меня с ядовитой насмешкой в глазах. Она идеальна, как кукла в витрине: идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное холодное выражение лица. Она прищуривается, и в ее взгляде читается чистейшей воды угроза.

— Сразу видно, что ты никогда не была на нормальных ужинах.

Родители Германа, сидящие во главе стола, перестают перешептываться и смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Его мать, элегантная дама в жемчугах, лишь чуть приподнимает бровь. Отец смотрит строго. Сын Германа и Марго, молодой человек с высокомерным лицом, прячет усмешку в салфетке.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, но внутри закипает не ярость, а какое-то азартное веселье. О, дорогая Марго, ты не на того напала.

Я из простых людей. Из тех людей, которые гоняют по подъезду крысу, что случайно зимой забежала погреться к людям.

Широко и очаровательно улыбаюсь ей в ответ.

— Я знаю только, как управляться с ложкой, вилкой и…ножом, — на последнем слове делаю акцент,

Родители Марго бледнеют и переводят взгляд на Германа, ожидая, что он заткнет меня или хотя бы извиниться за то, что я хорошо управляюсь с ножами.

Мать Германа все так же невозмутима, но я ловлю ее оценивающий взгляд.

Но это правда. Я идеально разделываю курицу, например.

— Вилка, ложка и нож, — повторяет Герман, — Танюша за минимализм за столом.

Я беру обычную вилку и с аппетитом втыкаю ее в нежное перламутровое мясо хвоста лобстера, отделяю смачный кусок и подношу ко рту.

— Мы в нашей деревне раков всю жизнь вообще руками ели, — говорю я с полным ртом, радостно жую. Мясо тает во рту, солоноватое, нежное. — И никому в голову не приходила идея их перед подачей разделывать и отрывать отдельно хвосты.

Отец Германа резко кашляет, поперхнувшись. Он хватается за хрустальный бокал с водой и делает большой глоток. Его лицо багровеет.

— Это… — он хрипит, отдышавшись, — это не раки, Татьяна. Это лобстеры. Атлантические.

Я обвожу всех медленным взглядом, тщательно проглатываю и смакую послевкусие.

— А на вкус как рак, — выношу я свой вердикт.

Рядом со мной Герман тихо хмыкает. Его плечо касается моего, и от этого прикосновения по телу разливается тепло.